Это был доходный дом, в котором насчитывалось около девяноста шикарных квартир. Некоторые из этих квартир были одиннадцатикомнатными. Однако следователя Галушко и девушку, сидевшую в экипаже рядом с ним, интересовали не квартиры. Дом был расположен так, что, все одиннадцать этажей можно было увидеть только с Николаевской улицы. Художник Александр Мурашко говорил, что в Киеве много света, поэтому в городе стоит писать картины. Когда он открывал рисовальную школу на чердаке самого высокого киевского дома, тот располагался по адресу Институтская, 18.
Тарасу Адамовичу не нужно было сообщать адрес — дом-гигант, построенный на склоне холма, возвышался над городом и был виден за несколько километров, поэтому каждый местный извозчик знал его. На первом этаже — магазины. Здесь они дождались Якова Менчица в сопровождении нескольких жандармов. На верхний этаж их поднимала красная кабинка лифта.
Ехали молча. Мира внимательно рассматривала гравировку Otis Elevator Company. Менчиц стоял рядом, занятый своими мыслями.
Тарас Адамович первым вышел из кабинки, кивнул молодому следователю, тот отдал короткий приказ полицейским. Все вместе направились к лестнице и тут же очутились перед массивной дверью с металлической узорчатой ручкой. Менчиц с сожалением взглянул на дверь, вероятно прикидывая, что ее придется выбивать. Тарас Адамович нажал на ручку — дверь скрипнула и отворились.
Александр Мурашко воплотил свои мечты об особенной школе именно в этом доме. В 1913-м он был уже признанным в Европе художником, поэтому на первый семестр в его заведение записалось больше сотни учеников. Он сам составил учебные программы, безжалостно избавляясь от рутины гипсовых слепков античных статуй, над которыми годами корпели ученики классических рисовальных школ. В школе над городом студенты рисовали не статуи — саму жизнь. Цветы, предметы, овощи, портреты с натуры — то, что вдохновляло. Рисовали маслом в два тона, а позже — используя всю гамму, изучали историю изобразительного искусства, анатомию и философию новейшего искусства. Мечты расширить школу, превратить ее в Академию искусств, принести Киеву славу украинских Афин перечеркнула война. Школу в доме Гинзбурга пришлось закрыть.
Бывший следователь, прежде чем переступить порог, вспомнил разговор с офицером, который помог им выйти на след преступника.
— Он похитил трех балерин? — спросил у Тараса Адамовича Сергей Назимов, когда они встретились в доме Александры Экстер.
— Думаю, да. Показания Брониславы Нижинской могут подтвердить наши догадки.
Жена балетмейстера городского театра согласилась посмотреть свиток, принесенный офицером. Назимов развернул его, разложив на столе в библиотеке. Он предусмотрительно снял картины с рам, чтобы их проще было переносить. На двух полотнах — изящные силуэты девушек.
— Он отказался продать третью картину, — объяснил офицер, — «Веру».
Тарас Адамович посмотрел на Брониславу Нижинскую.
— Вы знаете девушек, изображенных на картинах?
Прима-балерина смотрела на полотна широко раскрытыми глазами.
— Да, — промолвила Бронислава после минутного молчания, — но ни одна из них больше не танцует в театре. Одна, кажется, уехала за границу. Вторая… Просто почему-то перестала ходить на репетиции.
— Сможете назвать фамилии?
— Наталья… Наталья Скиба. И, — она задумалась, — Марьяна… Не вспомню фамилию. Девушку звали Мария, часто называли Машер, но потом она почему-то стала называть себя Марьяной.
— На афишах в газете «Кіевлянинъ» она упоминается, как Машер Залевская, — заметил Яков Менчиц.
Тарас Адамович кивнул и спросил:
— Что вы скажете о них, как о балеринах?
— Я… видела их на сцене давно.
— Но в Киеве не так много хороших балерин. Вы запомнили имена, — не отступал бывший следователь.
— Они были из хороших, — согласилась Нижинская. — У Натальи было неплохое чутье музыки, пластичность. Исполняла она партии одалисок, танцевала Царь-девицу в «Коньке-Горбунке». Машер… Машер хотела быть в центре, любила балеты на античные сюжеты.
Тарас Адамович прикоснулся к одному из полотен, спросил, не поднимая глаз на Нижинскую:
— А Вера Томашевич?
Сергей Назимов тут же резким взглядом пронзил приму-балерину Киевского оперного театра. Она спокойно ответила:
— Когда Вера начала танцевать, кажется, Наталья уже покинула театр. Вера быстро училась, чувствовалось, что она вот-вот затмит Машер и остальных. Машер пыталась отвоевать первенство, однако потом…
— Исчезла?