Князь Эристави так проникся этой идеей, что уже видел себя первым в Грузии владельцем чайной плантации. Он был человеком амбициозным и привык воплощать задуманное в жизнь. Правда, в этот раз ему на пути встала такая «малость», как императорский закон, которым воспрещалось вывозить семена этой культуры за пределы страны. Но князь не собирался отказываться от своего намерения из-за прихоти императора, тем более, что другой император — русский — был не против, чтобы чай начали выращивать по другую сторону китайской границы.
Чтобы не привлекать к себе внимания, князь втянул в эту сомнительную авантюру местного работника по имени Лу, который согласился вывезти семена, засыпав их в бамбуковые палки. А уже впоследствии приписал эту роль себе, мол, спрятал семена в элегантной трости, с рукояткой, изготовленной по заказу из слоновой кости.
— Он преступил закон? — изумленно спросила Мира.
— Он так не считал, — улыбнулся Тарас Адамович, пододвигая к ней еще один кусок пирога на тарелке, разрисованной птицами. — Сам термин «Поднебесная» трактуется у нас не совсем правильно. Мы называем так Китай, однако для самих китайцев «Поднебесная» — это весь наш мир с Китаем в центре. Поэтому формально он закон не преступил. Семена высадили в Аджарии, нынче принадлежащей Грузии и отвоеванной империей у Турции вместе с городом Батуми. Часть семян высадили также в Гурии. Китаец Лау поселился в рыбацком поселке Чакви, возможно, он и поныне выращивает чай на берегу Черного моря.
— Из вас вышел бы успешный адвокат, — улыбнулся Щербак, отставляя пустую чашку. — Вы блестяще оправдали князя-похитителя.
— А из князя вышел неплохой контрабандист, — констатировал Менчиц, отрезая еще один кусок пирога.
— У каждого имеется собственный багаж неиспользованных возможностей, — рассудительно сказал Тарас Адамович и обратился к художнику: — Вы, например, говорили, что мечтали стать актером.
Менчиц скептически хмыкнул. Щербак, пренебрежительно окинув взором младшего следователя, ответил Тарасу Адамовичу:
— Бабушка была против, а меня воспитывала она, — объяснил художник.
— Почему была против? — поинтересовалась Мира.
— Не уверен, но, кажется, в ее жизни случилась какая-то трагическая любовная история, героем которой был актер. Возможно, он мог стать моим дедом, — пожал плечами художник.
— А ваша бабушка была актрисой?
— Вы удивитесь: она была балериной.
Легкая тень пробежала по лицу Миры. Менчиц попробовал сменить тему разговора:
— Мой отец — фольклорист. Он мечтал, чтобы я продолжил его дело. Не то, чтобы мне это не нравилось, но…
— Наше время слишком ограничено, дабы воплощать чужие мечты, — улыбнулся Тарас Адамович.
Менчиц задумчиво посмотрел на него.
— У вас неплохо получается совмещать профессию садовника с розыскной деятельностью.
— Такой двойной жизнью я обязан лишь своему секретарю, — шутливо сознался хозяин дома.
Нежный румянец заиграл на щеках Миры, а бывший следователь продолжил:
— А наш поджигатель отелей весьма недурно совмещает свою деятельность с работой санитарного инспектора. Поэтому я вынужден попросить вас, господин Менчиц, отвлечь нас от истории о грузинском князе и китайском чае и рассказать, что вам удалось узнать на кухне. А вас, Мира, напечатать протокол.
Мира внимательно посмотрела на него.
— Итак…
— Да, думаю, инцидент в «Праге» может иметь отношение к нашему делу.
Тарас Адамович принялся убирать со стола пустые тарелки, освобождая место для Эстер.
Рассказ молодого следователя сопровождался звонким постукиванием пишущей машинки. Мира печатала быстро, поэтому Менчиц старался говорить связно, не перескакивая от одного показания к другому. Рассказал о том, как опросил главного повара и трех его помощников. Все они подтвердили, что в шесть вечера метрдотель привел невысокого бородатого господина в светлом сером костюме. Господин предъявил документы санитарного инспектора и сообщил, что должен осмотреть помещение кухни. Поскольку у персонала было полно работы — посетители к тому времени заняли уже почти все столики в ресторане, — к инспектору приставили в качестве экскурсовода одного из младших помощников.
— По словам главного повара, от него все равно было мало толку, — добавил Менчиц.