— Даже не знаю, что сказать, — ответил Тарас Адамович, — мне проще оценивать традиционное искусство.
— Осмотритесь. Что вы видите?
— Комнату. Мебель. Разговаривающих и выпивающих людей вокруг. Кстати, неплохое вино, — заметил следователь, поднимая бокал.
— На картине — эта же комната.
— В самом деле?
— Да. Посмотрите сквозь хрустальные грани, — он поднес к глазам бокал с вином. Мира и Тарас Адамович повторили его жест. Художник объяснил: — Видите — комната распадается на десятки осколков. Это картина одного из учеников Александры Экстер. Я, так же как и вы, отдаю предпочтение традиционному искусству, однако картины хозяйки дома и ее учеников понимаю именно так: это осколки, показанные нам сквозь грани хрустального бокала. Мир распавшийся, и вновь собранный в единое целое. Идеальный способ изобразить современную действительность, разрываемую войной на осколки.
Мира, улыбнувшись, спросила.
— Почему же вы не любите картины Экстер?
— Я не воспринимаю новый способ изображения действительности. Однако отдаю ей должное — она замечательно чувствует ритм времени.
Менчиц растерянно всматривался в изображение. Потом спросил:
— Мы пришли сюда ради картины?
— Вы правы, — беззлобно ответил ему Щербак. — Мы пришли не ради нее. Однако в этом доме я всегда настроен на разговоры об искусстве.
— На споры об искусстве, — с улыбкой уточнила Мира.
— Именно так.
Тарас Адамович поставил пустой бокал на столик и сказал:
— Разделимся. Наша задача — найти девушку, если она и вправду сейчас находится здесь. Я вместе с господином Щербаком буду в холле на первом этаже — подождем ее, если она еще не пришла. А вы, Мира и господин Менчиц, поднимайтесь в мансарду.
— Да, скорее всего, она сразу пошла туда — из окон наверху открывается невероятный вид. В мансарде — мастерская Экстер, сердце всего этого дома. Хотите сполна насытиться авангардом — добро пожаловать туда.
— А вы там были? — спросил Менчиц.
— Да.
— Почему же не насытились?
— Пресытился, — насмешливо ответил Щербак.
Тарас Адамович в сопровождении художника вернулся в холл. Они уселись на диване с гнутыми ножками. Щербак по пути прихватил еще два бокала вина, подал один Тарасу Адамовичу.
— Что вы имели в виду, когда говорили, что Александра Экстер чувствует время? — спросил бывший следователь.
Щербак откинулся на спинку дивана. Поставил бокал на стеклянный столик, на губах его мелькнула улыбка Мефистофеля, собирающегося предложить Фаусту неплохую цену за душу. Медленно произнес:
— В позапрошлом году я был здесь частым гостем. Слушал наставления Александры, общался с Вадимом Меллером — ее учеником. Впервые меня привел сюда Ясь Корчинский, ценитель необычного мышления хозяйки дома. Именно здесь я однажды видел и Аню Горенко — поэтессу.
Всецело погрузившись в воспоминания, он не сразу понял, что посвящает в них молчаливого следователя. Рассказал о подобной вечеринке в салоне Экстер. Кажется, это было три года назад — когда он еще учился в школе Мурашко.
Художник вспоминал о звоне бокалов, рассказывал о легконогих балеринах, перешептывающихся у камина. Аня Горенко тогда негромко говорила хозяйке дома:
— Эти новые платья из Парижа — что-то невероятное. Француженки в самом деле носят такие?
Экстер грустно посмотрела на собеседницу и ответила:
— Что-то произошло с модой, Аня. Думаю, скоро будет война.
Тогда в окна жилища киевского адвоката заглядывал духовитый август 1913-го.
Тарас Адамович не перебивал художника, окидывая взглядом комнату, дабы не пропустить появления новых гостей. Тем временем Щербак, казалось, говорил сам с собой, будто забыв о собеседнике:
— Корчинский до сих пор ее боготворит, говорит, что Экстер научила Пикассо не бояться цвета: до того он предпочитал монохром.
Тарас Адамович все это время молча разглядывал гостей. После паузы Щербак продолжил:
— Художественная манера Экстер — постоянный поиск связей между фактурой и цветом, композицией и ритмом, плоскостью и объемом. Это осколки, хотя и довольно яркие — к цвету у Экстер особое отношение.
— А вы это не одобряете?
— Я не сторонник кубизма. Как художник я тоже чувствую изменения в воздухе, однако склоняюсь к мысли, что традиционное искусство дает нам достаточно средств для отражения этих изменений.
Кто-то поприветствовал Щербака кивком головы, художник привстал, обронив своему собеседнику:
— Я на минутку — вижу знакомого, которого вряд ли встречу где-то еще, кроме как здесь.