Ему повезло — он застал Брониславу Нижинскую в театре без особой на то надежды. Впрочем, располагал он и домашним адресом балерины. Репетиции уже окончились, жена балетмейстера осматривала декорации, время от времени комментируя работу художников. Не хотелось говорить полуправду этой рослой уверенной женщине с удивительным ореолом грациозной резкости. Поэтому он сказал прямо:
— Я — бывший следователь, Тарас Адамович Галушко. По просьбе друга помогаю Мире Томашевич найти ее сестру.
— Вера… — тихо сказала она глубоким голосом, — бедная Вера.
— Мне сказали, вы ценили ее.
— Вы уже говорили с балеринами? — Бронислава посмотрела на бывшего следователя. — Что ж, это хорошо. Да, у Веры безусловно талант. Его стоит развивать. Киев, — она опустила ресницы, — не может позволить себе разбрасываться талантливыми танцовщицами, их не так много.
— Но есть вы.
— В последнее время меня больше интересует ткань танца, хореография.
Она задумалась. Бывший следователь спросил:
— Поэтому вы отдавали ведущие партии другой балерине?
— Не совсем. Любимые танцую я. Но нужно готовить молодую смену. И есть еще кое-что… — она улыбнулась. Тарас Адамович молчал, чтобы не прерывать поток ее мыслей.
— Кажется, я видела вас. Вместе с сестрой Веры. Хотела подойти к ней, спросить о… Не подошла, — тихо сказала прима-балерина. — Там, в доме Экстер, — она снова посмотрела на бывшего следователя. Четкие, выверенные жесты. Казалось, она и в обычном разговоре говорит движениями, добавляя словам экспрессии жестов. — Вы ведете расследование не первый день, и еще не нашли ее, — утверждала, а не спрашивала Нижинская.
Бывший следователь кивнул в ответ. Она продолжила:
— Видите ли, балет — он консервативен. В нем много гранитных стен. Одна из них разделяет хореографа и танцовщиков. Хореография — для мужчин, исполнение — для женщин. Я раньше не понимала, насколько нестерпимой для меня является эта стена… Здесь, в Киеве, — Бронислава вновь посмотрела на Тараса Адамовича, — как ни странно, именно здесь я могу ее преодолеть. Я показываю свое виденье танца. А Вера — очень пластичный материал для создания танцовщицы нового образца. Традиционные каноны балета надоедают, даже публика начинает чувствовать скуку, — она улыбнулась. Хотя, возможно, как раз публика почувствовала это раньше нас.
Удивительная женщина. Ей лет двадцать пять — двадцать семь, не больше. Эстер была на несколько лет моложе, когда он впервые ее увидел. Что-то неуловимое во внешности примы заставляло его вспоминать Эстер.
— Вы знали о выступлении Веры в Интимном театре в тот вечер?
— Балерины нередко экспериментируют на разных сценах. С костюмами, пластическими этюдами. Я не слежу за каждым выступлением.
— А в последний раз…
— Я видела ее в театре, кажется, накануне выступления. Она говорила, что пропустит вечернюю репетицию.
— Возможно, вы заметили что-то странное? Что-то, что было не так, как обычно?
Она задумалась, ответила:
— Я бы хотела вам помочь, правда. Но совсем ничего не могу припомнить.
— А как относительно… У нас есть подозрение, что в тот вечер в Интимном театре вместо Веры танцевала другая балерина.
— В самом деле?
— Да. Зачем это понадобилось Вере?
— Не могу сказать точно, — пожала плечами Нижинская.
— Кто мог быть ее дублершей?
Прима Киевской оперы загадочно улыбнулась и, почти не задумываясь, назвала имя. Словно обронила на пол, а оно, отразившись от мраморного пола в холле театра, зазвенело эхом между колоннами.
Лилия. Лилия Ленская.
XXI
Дом учителя музыки
Высокий дом Ипполиты-Цезарины Роговской на Большой Житомирской, неподалеку от Львовской площади, сочетал на фасаде два цвета: песочный — кирпича, серый — бетонных деталей отделки. Когда Вера увидела его впервые, деловито сказала сестре, что желает себе шляпку в таких тонах. Мирослава смеялась, Вера продолжала щебетать о сочетании цветов, как вдруг они заметили ужасающее творение, венчавшее угол строения.
— Неплохое украшение для твоей шляпки, — подмигнула сестре Мира. И девушки опять весело рассмеялись.
Затем с балкона на шестом этаже сестры рассматривали это жуткое крылатое существо с почти человеческим лицом. Позже театральные художники сказали Вере, что это скульптура гаргульи.
— Защищает дом, — почти шепотом сказала ей сестра, как когда-то в детстве, когда пересказывала страшные истории о дрогобычском упыре Зельмане, похищавшем девушек. Эти темные истории пугали Миру, однако она снова и снова просила Веру рассказать еще. Что-то темное и неизвестное в тех рассказах заставляло ее хотеть продолжения. Она погружалась в собственный страх, прилипавший к ладоням, которыми она заслоняла лицо.