— Нижинская уже здесь?
— Еще нет. Ожидаем.
О Нижинской говорили разное. На прошлой вечеринке кто-то шептал, что в Монте-Карло она якобы крутила роман с Шаляпиным. Одна из художниц салона Экстер поведала:
— Она танцевала партию одалиски в балете «Шахерезада», когда Шаляпин заметил ее.
— Дягилев был против этого романа, вместе с Вацлавом Нижинским они уговорили Брониславу выйти замуж за Кочетковского, мягкого и терпеливого, — изогнула бровь другая девушка. — В театре говорят, Бронислава созналась мужу, что любит другого.
— А Шаляпин?
— Шаляпин женат, еще и с репутацией страшного ловеласа. Дягилев устал от скандалов вокруг «Русских сезонов», наверное, пытался избежать хотя бы этого.
Балерины из Молодого театра Курбаса считали ее эксцентричной, но знали, что их режиссер в восторге от Брониславы. Олег Щербак как-то бросил между прочим, не слишком подбирая слова:
— Шальная. Как и ее брат. Вы же знаете, что он ненормальный? Потому они и не прижились ни в одном театре. Вацлав всегда выкидывал какие-то фокусы, его выгоняли, Бронислава уходила следом.
— Об этом я слышал, — ответил Тарас Адамович. — Но почему вы назвали ее шальной?
— Она слишком увлечена своим братом и его хореографией, если то, что он делает, можно так назвать. Вы говорили, что ваш друг — парижанин. Спросите у него о скандале, разразившемся на постановке балета «Послеполуденный отдых фавна», поймете, о чем я говорю. Автор хореографии — Вацлав Нижинский.
О балете Тарас Адамович решил расспросить не мосье Лефевра. Информацию всегда лучше получать из первоисточника. Поэтому теперь он так терпеливо ожидал встречи с женщиной, тоже танцевавшей в этом балете.
Тарас Адамович оставил своих собеседников на балконе, сам спустился в гостиную к хозяйке дома. Знал — с Брониславой Нижинской он должен встретиться до того, как она увидит Сергея Назимова.
Слухи о «Послеполуденном отдыхе фавна» до Киева не докатились. Все, что знал о нем Тарас Адамович — несколько слов от мужа Брониславы Нижинской, который всячески демонстрировал, что тема ему не очень приятна, и Олега Щербака, оценивавшего восьмиминутную хореографию слишком уж односторонне.
Прима-балерина появилась неожиданно. Вплыла в гостиную, грациозно сняла манто, оставила шляпку в руках мужа. Улыбкой поприветствовала знакомых, легким касанием руки — Экстер, поспешившую ей навстречу, удивленно-насмешливым взглядом — Тараса Адамовича, показавшегося из-за плеча художницы.
Бронислава позволила увести ее из группы друзей для разговора, хозяйка любезно, с позволения гостьи, провела их в библиотеку. Балерина остановилась у окна и, оглянувшись на следователя, задала вопрос:
— О чем вы хотели со мной поговорить?
— Вы, наверное, будете удивлены. О балете.
— Ничуть не удивлена, — улыбнулась Нижинская, — все вокруг меня только и говорят о балете. Мы сами выбираем тему для разговоров, которые ведутся вокруг. Я свою выбрала.
— И довольны выбором?
— Разумеется.
Они сели напротив: он — в кресле, она — на краешке тахты. Грациозная, как нимфа. В скандальном балете, кажется, она танцевала именно нимфу.
— Расскажите мне о «Послеполуденном отдыхе фавна», — попросил Тарас Адамович.
— Вы и впрямь удивили меня. Я почему-то думала, что вы опять начнете спрашивать, в каких балетах танцевала Вера Томашевич или что-нибудь подобное.
— Имею причины, чтобы удивлять вопросами, — сказал бывший следователь.
— Что именно вы хотите услышать?
— Мне сказали, что балет вызвал неоднозначную реакцию. Почему?
— Вы удачно подбираете слова, — улыбнулась балерина, — реакция публики в самом деле была… неоднозначной. После последней сцены зал театра Шатле разделился на два лагеря. Одни кричали «Браво!», другие хранили красноречивое молчание и шикали на аплодирующих — их балет привел в крайнее раздражение.
— За восемь минут?
— За восемь минут можно много чего успеть.
Они успели. Хотя за кулисами восьми минут балета были скрыты девяносто изнурительных репетиций и безумное сопротивление танцовщиков — Нижинский ломал каноны традиционного балета. Когда Вацлав показал Дягилеву одну из последних репетиций, тот схватился за голову и сказал, что балет нужно переделать полностью, от начала до конца. Неожиданно, но Нижинский продемонстрировал откровенное сопротивление.
— Он так и сказал тогда: «Я завтра все брошу и уйду к черту из „Русских сезонов“. Но ничего не стану менять в „Фавне“».