Когда дверь за дамами закрылась, Кроуфорд пригласил нас пересесть поближе к нему.
— Идите сюда, Найтингэйл; Эллиот, садитесь рядом со мной; возьмите себе стул, Мартин!
Я невольно подумал при этом, что в то время как Мартин до сих пор еще сохранял старомодные кембриджские манеры, Кроуфорд в одном случае от них определенно отказался. Своих сверстников Кроуфорд называл по фамилиям — это была форма обращения, принятая до двадцатых годов. Даже в мое время очень немногих членов совета называли по именам. Но поскольку сейчас молодежь обращалась друг к другу исключительно по имени, поскольку и Мартин, и Уолтер Льюк, и Джулиан Скэффингтон были известны своим сверстникам только по имени, то и старики начали называть их так же. В результате, когда Кроуфорд и Уинслоу, до сих пор, несмотря на пятидесятилетнюю дружбу, обращавшиеся друг к другу по фамилии, называли по имени молодых людей, казалось, что они допускают странную фамильярность. Я оказался как раз на перепутье, и хотя оба — и Кроуфорд и Уинслоу — называли моего брата Мартином, я продолжал оставаться для них Эллиотом.
Прошло некоторое время после того, как мы остались впятером и графин успел уже обойти один круг, когда заговорил Мартин. Он спросил небрежным, равнодушным, чуть ли не скучающим тоном:
— Вы, вероятно, больше не задумывались над говардским делом, ректор?
— А почему, собственно, я должен был над ним задумываться? Не вижу для этого никаких оснований. А вы? — спросил Кроуфорд.
— Да, действительно, почему бы? — ответил Мартин.
Он сказал это так, словно сам сознавал всю нелепость своего вопроса. Он сидел рядом с Кларком, отделявшим его от Кроуфорда, откинувшись в кресле, невозмутимый и безмятежный. Однако, хоть он и казался безмятежным, глаза были насторожены — наблюдал он не только за Кроуфордом, но и за Найтингэйлом и за Кларком.
— Дело в том, — продолжал он, — что до меня дошли кое-какие слухи насчет каких-то новых данных по этому делу, которые якобы могут еще всплыть.
— Я о такой возможности ничего не слышал, — сказал Кроуфорд. Он был совершенно спокоен. — Должен сказать, Мартин, что все это звучит как-то очень уж предположительно.
— Мне кажется, — сказал Мартин, — что если бы всплыли какие-то новые данные действительно, нам, возможно, пришлось бы подумать о пересмотре этого дела. Как вы считаете?
— Ну, — ответил Кроуфорд, — не будем заранее создавать себе трудностей. Как член нашего небольшого общества, скажу, что там, где дело касается колледжа, мне никогда не нравились пустые предположения.
Это был выговор, мягкий, но тем не менее выговор. Мартин помедлил с ответом. Прежде, однако, чем он успел что-либо сказать, Найтингэйл, дружески улыбнувшись ему, заметил:
— Дело действительно несколько осложнилось, ректор.
— Ну, теперь уж вы меня окончательно сбили с толку, — сказал Кроуфорд, чего по голосу его заключить было никак нельзя. — Если возникли какие-то осложнения, то почему я об этом ничего не знаю?
— Потому что, хотя теоретически кое-что новое и есть, — продолжал Найтингэйл, — практически все это никакого значения не имеет. Во всяком случае, никаких оснований тревожить вас на рождество я не видел. Я хотел лишь сказать, что Мартин был прав, говоря о появлении новых данных. Не нужно упрекать его в том, что он увлекся пустыми предположениями.
Кроуфорд рассмеялся.
— Ну, это не беда! Если он в таком возрасте не привыкнет к незаслуженным обвинениям, так когда же ему и привыкать?
— Это не все, — не унимался Найтингэйл. — Лично я только благодарен Мартину за то, что он поднял этот вопрос.
— Что вы хотите сказать, казначей? — спросил Кроуфорд.
— Это даст нам возможность уладить его раз и навсегда.
Мартин наклонился вперед и спросил Найтингэйла:
— Когда вы об этом узнали?
— Вчера вечером.
— От кого?
— От Скэффингтона.
В глазах у Мартина вспыхнул и погас огонек.
— Никаких оснований для беспокойства, ректор, — повторил Найтингэйл. — Как вы помните, мы со Скэффингтоном входили в комиссию, которой в самом начале было поручено сделать доклад суду старейшин относительно технической стороны дела. Совершенно естественно, что с тех пор мы считали своим долгом следить за дальнейшим его ходом. Случилось так, что последняя партия научных документов профессора Пелэрета поступила ко мне уже после того, как суд вынес свое решение. Оба мы — и Скэффингтон и я — просмотрели эти документы. Должен сказать, что он сделал это гораздо тщательнее, чем я. Единственное мое оправдание — это что работа казначея отнимает у меня очень много времени.