За напыщенным описанием своей деятельности, написанным для японцев, Зорге скрыл, однако, следы этого кризиса в своей жизни. Он не дает никаких личных объяснений своему «добровольному» переходу, и лишь одна знаменательная фраза намекает на напряжение и страхи, охватившие Москву вскоре после победы Сталина. В исправлениях и добавлениях к первоначальным показаниям, написанных в осторожной и уклончивой манере, Зорге говорит о тех многочисленных иностранцах в Москве, которые работали раньше в Коминтерне «или в подобном аппарате» и которые ушли (подобно ему самому) в «советский аппарат или экономические агентства». Многие из этих иностранцев ныне считали, «что Коминтерн утратил свою важность и необходимость».
В другом случае манера изложения Зорге — образец далеко просчитанного искажения.
«Радикальные перемещения и подвижки на ключевых постах в других (не русской) партиях из-за внутрипартийных споров и гонений, вызванных сильными колебаниями и частыми ухудшениями в качестве и опытности национальных лидеров; в результате всего этого руководители Советского Союза были вынуждены больше уделять внимания политике Коминтерна».
Российская коммунистическая партия с помощью Коминтерна «успешно выполнила свою главную задачу — создание социалистического государства». Волна мировой революции стала спадать «уже в 1928–1929 годах, особенно в Китае». Международное рабочее движение перешло в глухую оборону. Жизненно важной задачей отныне стала защита процесса построения социализма в Советском Союзе. «Троцкизм, неприменимый к каким-либо практическим целям, был разжалован до положения пустой темы для бесед интеллектуалов». У Коминтерна больше не было независимого руководства, которое могло бы игнорировать русскую коммунистическую партию, как «когда-то это делал Зиновьев», однако это было ошибочным мнением, распространенным среди небольшого меньшинства коммунистов, что Коминтерн-де устарел и вышел из моды. Руководящее положение советской партии не было «конечно, ни неизменным, ни постоянным». Другие национальные партии должны были постепенно захватить власть, и «нынешнее господствующее положение Коммунистической партии Советского Союза должно было рассматриваться как временное».
Подобный анализ политического климата в Москве в 1928–1929 годах вполне мог быть продиктован сталинской политикой в отношении членов русской оппозиции. Реагировал ли Зорге подобным образом, пока находился в Москве? Или поверил в официальную версию под воздействием своей секретной работы за границей и продолжал цепляться за это убеждение в одиночестве тюремной изоляции? Или он выдумал свою веру в сталинскую правоту в надежде быть обмененным?
Любая попытка проанализировать достоверные исторические условия, истинную природу революционного изменения в организационных связях и лояльности Зорге в дальнейшем затуманивается недавними высказываниями в различных статьях, появившихся в советской прессе. Согласно этой тщательно синхронизированной версии, Зорге после своего вступления в советскую Коммунистическую партию в Москве в марте 1925 года в течение нескольких последующих лет бодро и радостно занимался «научной деятельностью» — т. е. писал статьи и книги по германским проблемам и был президентом Немецкого клуба, верноподданно изгнавшим подозреваемых последователей Троцкого из среды немецкой колонии в Москве.
Рихард Зорге, голословно утверждается в другом недавнем советском опусе, написал личное заявление о своей прошлой жизни в партийной ячейке в Москве, в которой он состоял, в 1929 году, в год, когда он написал свою автобиографию и заполнил анкету». Последний документ, как это было принято, он должен был бы заполнить еще в 1925 году, в момент вступления в партию, и странно, что любые другие документальные свидетельства о нем, которые стали нынче доступны советским журналистам в Москве, датированы 1929 годом, «годом, подведшим черту всему, что случилось раньше».
Другими словами, нет никакого намека на существование какой-либо связи между Зорге и Коминтерном или какого-то ключа к природе его деятельности в течение предыдущих четырех лет, которую он кратко и умышленно туманно описал для японских следователей. Коминтерновская интерлюдия исчезла из его показаний, и Рихард Зорге выходит из московского сумрака лишь в том роковом 1929 году, чтобы сразу же оказаться в офисе генерала Яна Карловича Берзина, всевидящего и всезнающего главы 4-го Управления разведки Красной Армии.