Позднее Зорге утверждал, что он подал заявление о приеме в нацистскую партию. Возможно, что эта идея обсуждалась с советскими руководителями высокого уровня, но кажется невероятным, что можно было предпринять нечто подобное.
Несущественным в то время было и членство немецкого журналиста в недавно основанной нацистами Ассоциации прессы. Зорге, однако, обратился в берлинскую полицию, о чем говорят ее архивы от 1 июня 1933 года, с заявлением о выдаче ему нового германского паспорта и в своем curriculum vitae ясно указал, что он прибыл в Германию прямо из Китая, а никак не через Москву. Поступая таким образом, он представил рекомендации уважаемых личностей, будучи вполне уверенным, что это должно свести практически к нулю риск дотошного полицейского копания в его прошлом. Даже если его давние связи с Германской коммунистической партией в Гамбурге и Руре и выйдут наружу, то теперь это будет уже делом прошлым, поскольку многие бывшие коммунисты ныне также вступили в нацистскую партию.
И однако же лишь 1 октября 1934 года он был официально принят в токийский филиал нацистской партии. Таким образом, у властей было вполне достаточно времени, чтобы сделать все необходимые запросы относительно прошлого Зорге. Высказывалось предположение, что на ответственном посту в архивах гестапо служил советский агент. Если верить Шелленбергу, он сам проверил личное дело Зорге в 1940 году и обнаружил, что «если и не было доказано, что он был членом Германской коммунистической партии, то любой мог сделать вывод, что он, по крайней мере, симпатизировал ей. Он (Зорге), конечно же, находился в тесном контакте с огромным количеством людей, известных нашей разведке как агенты Коминтерна, но у него были также и тесные связи с людьми из влиятельных кругов, которые всегда могли защитить его от слухов подобного рода».
Как бы там ни было, но Зорге той весной пошел в Берлине на рассчитанный риск.
По словам «Горева», его коллеги-разведчика, 9 июня Зорге отправил из Берлина следующее сообщение в московский Центр: «Ситуация для меня не очень привлекательная, и я буду рад, когда смогу исчезнуть отсюда».
А 3 июля он вновь пишет: «Дела у нас заметно оживились, и интерес к моей персоне может стать намного более пристальным».
Зорге пробыл в Германии около восьми недель, занятый устройством своей журналистской «крыши», но, по-видимому, он, по крайней мере, однажды встречался с Кристианой. Есть основания полагать, что положение было таково, что он и Кристиана, столь долго прожившие врозь, вполне дружелюбно развелись. Для своих старых друзей Зорге по-прежнему оставался, как вспоминает один из них, «старым коммунистическим идеалистом».
«Он по-прежнему желал освободить мир от капиталистического империализма и милитаризма и хотел сделать так, чтобы войны в будущем были невозможны. Все трудности, нехватки, недостатки и ошибки Советского Союза были лишь прискорбным явлением переходного периода».
В то же время друзья заметили, что он стал довольно много пить.
Зорге договорился с двумя газетами — «Borsen Zeitung» и «Tagliche Rundschau», — что он будет присылать им статьи из Японии. Последняя считалась в некотором роде прогрессивной газетой и в декабре 1933 года была запрещена. А до того времени Зорге регулярно посылал статьи в ее редакцию. Ведущий автор «Tagliche Rundschau», д-р Зеллер, был тоже когда-то солдатом, и частично по этой причине они с Зорге понравились друг другу. У Зеллера в Японии был друг — полковник германской армии Эйген Отт, помощник военного атташе, временно назначенный ответственным по связям и инструктажу в японский артиллерийский полк в городе Нагоя. Зеллер дал Зорге рекомендательное письмо для Отта, в котором описал Зорге как человека, заслуживающего полного доверия как в политическом, так и личном плане. Рассказывая об этом эпизоде следователям девять лет спустя, Зорге заметил: «В то время немцы за границей с подозрением относились друг к другу. И потому, если мне нужно было, чтобы Отт доверял мне, письмо, подобное зеллеровскому, было просто необходимо».