— Мы судим вас не за политику, а за валюту.
Файбишенко тут же в ответ бросает:
— Я знаю. Судите меня вы за валюту, но осудите за политику. Вернее, за мои национальные настроения. Я не против советской власти. Я только не согласен с ней в национальном вопросе...
Но тут Громов грубо обрывает его и поспешно объявляет перерыв.
На какое-то мгновенье Файбишенко раскрывает кавычки своего обвинения. Он показывает, что содеянное им равно тому, что сделали другие, а в ряде случаев он даже отстал от своих русских товарищей, которые не преданы суду из "гуманных соображений".
Не потому ли журналисты наперебой спешат убедить читателя, что Файбишенко "пустой, необразованный пижон, который даже не помнит, когда он прочел последнюю книгу".
Разумеется, слова Файбишенко в протоколе судебного следствия не зафиксированы. Его выступление слышали только участники процесса, а сам Файбишенко давно уже мертв. И пишу я о нем лишь для того, чтобы лучше восстановить картину судебной расправы над этим еврейским парнем.
В зале присутствовал его отец, перенесший после ареста сына тяжелый инфаркт. Поседевший за эти месяцы, он молча слушает сына, его пагубные публичные признания. Но ни разу не пытается удержать его. Он часто крутится возле нас, смотрит каждому из нас в глаза в надежде, что, авось, кто-нибудь скажет что-либо утешительное о будущей судьбе сына. Но что мы можем сказать?
Мы не ошиблись в своих предположениях относительно подсудимого Попова. В то утро, когда намечался допрос Попова, его в числе остальных заключенных в суд не доставили. Открывая заседание, председательствующий Громов сообщил нам, что у Попова ночью случился сильный приступ аппендицита и его пришлось срочно уложить в больницу. Он зачитал заключение тюремных врачей о необходимости срочно оперировать Попова и добавил, что сейчас, по полученным судом сведениям, он лежит на операционном столе.
Громов попросил стороны высказать мнение о возможности слушания дела в отсутствие подсудимого Попова — одного из главных обвиняемых по делу.
Прокурор Терехов высказался за продолжение процесса, дело в отношении Попова он просил выделить в отдельное производство.
Мы великолепно понимали, что "неожиданный" приступ у Попова был заранее запланирован. Возражать было бессмысленно, поэтому защита присоединилась к ходатайству прокурора о продолжении судебного следствия.
Пока шел допрос подсудимых Рокотова, Файбишенко и Эдлис, в зале царила предельно накаленная обстановка. Напряжены были все — и суд, и публика, и мы, участники процесса. И вдруг... наступила разрядка, начался допрос подсудимого Иустина Лагуна, и судебное заседание потекло спокойно и по-деловому.
Ближайший друг Рокотова и непосредственный участник почти всех инкриминируемых ему действий, кандидат технических наук Лагун до ареста работал старшим научным сотрудником в институте Академии строительства и архитектуры. Дружба их уходила истоками в лагерь, скреплена была лагерной жизнью. После освобождения, уже во время Фестиваля, они вместе скупали валюту у иностранцев.
В показаниях Лагуна снова повторяются все эпизоды, связанные с куплей и перепродажей валюты, уже детально рассказанные Рокотовым и зафиксированные в протоколе судебного следствия. Но реакция зала совсем иная. Никто теперь из публики не кричит и не требует "сбросить его — Лагуна — в Москву-реку" или "поставить к стенке".Прокурор Терехов ведет допрос Лагуна в странно миролюбивом тоне, без той иронии и того сарказма, какими он сопровождал допрос подсудимых Рокотова, Файбишенко и Эдлис. Председательствующий Громов откинул голову назад и закрыл глаза. Кажется, он уснул под звуки монотонного рассказа раскаявшегося подсудимого.
— Как вы низко пали! — сочувственно говорит ему Терехов.
— Да, я низко пал,— соглашается с ним Лагун.
И казалось, в полной тишине зала публика молчаливо выражала свое сочувствие подсудимому Лагуну.
Тем более удивительной казалась та беспощадная ярость, с какой она напала на одного из многочисленных клиентов этого самого Лагуна. Свидетель Михаил Львович Новосимецкий — как выясняется сын синагогального старосты — по масштабам этого дела фигура самая мелкая и ничтожная. Он купил у Лагуна всего двадцать монет. Но на процессе вдруг превратился в те "первые руки", в которые, якобы, в конце концов стекалась валюта.