По делу проходили сотни свидетелей, подавляющая часть которых была изобличена не только в скупке, но и в перепродаже золотых монет в несравненно большем количестве, чем этот злополучный Новосимецкий. Но этот сын синагогального старосты вызвал такую бурю возмущения, какой не вызывал ни один из свидетелей.
А когда в бушующем зале прокурор еще заявил, что следствие располагает данными о том, что работающему на лесном складе свидетелю Новосимецкому "один, очень известный и очень уважаемый детский писатель"дал взятку, то зал пришел в такое неистовство, что председательствующему пришлось объявить перерыв.
Сразу же после перерыва государственный обвинитель сделал заявление, что Прокуратура Союза ССР возбудила обвинение против свидетеля Новосимецкого в получении взятки. Правда, на этот раз ни единым словом не был упомянут "очень известный и очень уважаемый детский писатель", и удовлетворенная публика разразилась громкими аплодисментами, хотя по закону его за дачу взятки также надо было судить. (Мне рассказали, что "очень известный и уважаемый детский писатель" был не кто иной, как Сергей Михалков).
Между обвинением и защитой на этом процессе не было спора ни относительно доказательства совершенных преступлений, ни относительно квалификации. Квалификация была предрешена властями и обсуждению вообще не подлежала. Обвинению не за чем и не с кем было "ломать копья", а защите оставалось только скрупулезно собирать разбросанные по тридцати томам дела крохи смягчающих обстоятельств и на них строить свои довольно хрупкие позиции, рассчитывая лишь на "милосердный" приговор.
На фоне отсутствия этой элементарной для любого процесса состязательности излишними и даже удивительными казались приготовления к предстоящим прениям сторон. И когда в конце концов они начались, зал суда скорее походил на место, где происходит съемка кинофильма, чем на судебный процесс. Трещали камеры, выступающие в прениях ораторы были вынуждены напрягать все силы, чтобы преодолеть сквозь мощные микрофоны стоящий в зале шум и гул. Бесконечные вспышки затрудняли пользование записями.
Эта обстановка сама по себе была малоподходящей для судебных прений. Для адвокатов она усугублялась еще и шумными выкриками в адрес подсудимых, которые беспрерывно неслись из зала во время их выступлений. Приглашенные по спецпропускам многочисленные представители московских предприятий заполнили не только зал заседания, они расположились даже в проходах и коридорах судебного здания и молча, затаив дыхание, слушали длинную речь обвинителя. Рассчитавшись с подсудимыми, он взялся за иностранцев, "которых Москва влечет не своими театрами, музеями и другими объектами русской культуры, а жаждой нажиться на контрабандно ввезенной валюте и стремлением развращать советскую молодежь".
После этого "изящного пассажа" бурные овации сотрясли здание. И совсем по-иному были встречены адвокаты, которым публика устроила настоящую обструкцию. Иногда из зала неслись прямые угрозы. Особенно трудно пришлось защитнику Нади Эдлис — Шафиру, который вынужден был покинуть трибуну, даже не окончив защитительной речи.
Мы великолепно понимали, что приговор давно уже предрешен наверху и почти безошибочно могли представить его себе. Оттого, наверное, ни у кого из нас не было тех драматических волнений, которыми обычно охвачен адвокат в ожидании приговора.
Впрочем, я и мой подзащитный составляли тут исключение. Яше Паписмедову на этом судебном спектакле трудно было приписать первую роль. По всему было видно, что и авторы обвинительного заключения не думали ставить в один ряд с Рокотовым его — отца большого семейства, человека малообразованного и совершенно аполитичного, которого к тому же положительно характеризовали и по месту работы. Но вместе с тем, весьма угрожающе звучала сумма оборотов его сделок, на которую он помог Эдлис реализовать золотые монеты в Тбилиси. Эта цифра — два с половиной миллиона рублей — почти вдвое превышала ту, что инкриминировалась Файбишенко. (Для того чтобы пробудить гнев общественности, все суммы назывались в "старых деньгах", действующих до реформы, то есть в десятикратно увеличенном размере).
Яша Паписмедов понимал, что оснований оспаривать обвинение у него нет и что он непременно будет осужден, потому он и решил на себя взять многие эпизоды обвинения своего брата и таким образом открыть путь к его освобождению.
Явно довольный таким оборотом дела, адвокат В. Швейский щедро "подкидывал" нам сделки своего подзащитного, а мы безоговорочно подбирали их.