Химик не обращал внимания на них обоих. Что до Руис-Санчеса, тот прекрасно понимал, в чем дело; попытка написать совместную объективную статью о Литии для «Журнала межзвездных исследований» окончилась катастрофически — для их с Микелисом и без того натянутых отношений. А натянутость та, виделось Руис-Санчесу, начала уже сказываться и на Лью (хоть она себе в этом отчета еще и не отдавала); такого Руис-Санчес никак не мог допустить. Собравшись с силами для последней попытки, он попробовал хоть немного расшевелить Майка.
— Это у них период обучения, — проговорил он. — Естественно, почти все силы уходят на то, чтобы слушать. Это как в той старой легенде о мальчугане, воспитанном волками, который возвращается к людям и даже человеческой речи не понимает — ну разве что говорить литиане в детстве все равно не учатся, так что не возникает никакого психологического барьера против позднего обучения. А для этого он должен слушать предельно сосредоточенно (тот мальчуган из легенды так бы и не научился говорить), что он и делает.
— Но почему он не отвечает даже на прямые вопросы? — обеспокоенно спросила Лью; очевидно, не обращаться к Микелису стоило ей немалого труда. — Как можно выучится без практики?
— Ну, судя по всему, сказать ему пока нечего, — отозвался Руис-Санчес. — Что до наших вопросов, то, в его представлении, авторитетом задавать вопросы мы не облечены. Любому взрослому литианину он наверняка ответил бы — но мы, очевидно, не подходим. Вряд ли после столь одинокого детства он в состоянии постичь отношения типа «приемные родители — пасынок», пользуясь выражением Майка.
Микелис никак не отреагировал.
— А когда-то он звал нас, — грустно сказала Лью. — Тебя, по крайней мере.
— Это другое дело. Это отклик на удовольствие; ни к авторитетности, ни к привязанности — ни малейшего отношения. Скажем, если поместить электрод в центр удовольствия в мозгу кошки, скажем, или крысы, да так, чтобы стимулировать себя они могли сами (допустим, нажимая педаль), тогда их можно выучить фактически всему, на что они потенциально способны, и никакой награды им не требуется, кроме разряда с электрода. Точно так же кошка, крыса или собака могут научиться отзываться на имя или производить какое-то простейшее действие — ради удовольствия. Но не следует ожидать, будто животное станет разговаривать или отвечать на вопросы — только потому, что на это способно.
— Никогда не слышала об экспериментах на мозге, — заявила Лью. — Жуть какая!
— По-моему, тоже, — согласился Руис-Санчес — Исследования эти, кстати, очень давние, но почему-то до логического конца их так и не довели. Я никогда не мог понять, почему никто из наших страдающих манией величия не предпринял чего-нибудь аналогичного на людях. Вот такой диктаторский режим вполне мог бы продержаться тысячу лет! Но от Эгтверчи-то мы хотим добиться совершенно другого. Когда он будет готов говорить, то заговорит сам. А пока… кто мы такие, чтобы заставлять его отвечать на вопросы? Для этого мы должны быть взрослыми двенадцатифутовыми литианами.
На глазах Эгтверчи дрогнула мигательная перепонка, и неожиданно он сцепил кисти.
— Вы и так уже слишком высокие, — хрипло проскрипело из динамика.
Лью с хлопком свела ладони, изображая восторг.
— Видишь, Рамон, видишь — ты ошибался! Эгтверчи, что ты имеешь в виду? Объясни.
— Лью, — пробуя голос, произнес Эгтверчи. — Лью. Лью.
— Да-да, Эгтверчи, верно. Ну скажи нам, что ты имел в виду.
— Лью, — повторил Эгтверчи; похоже, ему было довольно. Бородка его потускнела. Он снова окаменел.
Через секунду — другую от Микелиса донеслось оглушительное фырканье. Лью, вздрогнув, развернулась к нему; невольно обернулся и Руис.
Но — поздно. Высоченный уроженец Новой Англии опять поворотил к ним спину, явно досадуя на себя, словно обет молчания нарушил. Лью медленно последовала его примеру — возможно, чтобы скрыть выражение лица, ото всех, даже от Эгтверчи. Если представить отчужденность геометрически, пришло на ум Руис-Санчесу, можно сказать, что его место — в вершине тетраэдра.
— Милое поведеньице для подающего на гражданство Объединенных Наций, — с досадой произнес вдруг Микелис где-то за спиной у священника. — Подозреваю, за этим вы меня и приглашали. И где же все эти его «потрясающие успехи»? Если я правильно понял, к этому времени он уже должен бы теоремы как орешки щелкать.
— Время, — сказал Эгтверчи, — есть функция изменения, а изменение — это характеристика сравнительной справедливости двух выражений, одно из которых содержит время «тэ», а другое «тэ-прим», и ничем более друг от друга не отличающихся, кроме как тем, что одно содержит координату «тэ», а другое- «тэ-прим».