Это ни в коем случае не могло быть случайным совпадением. Он явился сюда отпускать грехи — если такому, как он, все еще дозволено отпускать грехи, — и вот перед ним самый невинный из коллег-комиссионеров, сраженный там, где Руис-Санчес не мог бы на него не наткнуться. Нет, нынче в мире явлен Бог Иова — никак не Бог Псалмопевца[42] или Христа. Лик, склоненный с небес к Руис-Санчесу, был лик Бога ревнителя и мстителя[43] — Бога, сотворившего преисподнюю прежде, чем человека, ибо ведал, что пригодится. Ужасную истину эту запечатлел Данте; и, видя у самого колена своего почерневшее лицо с вываленным языком, Руис-Санчес осознал, что Данте был прав — как в глубине души осознает, читая «Божественную комедию», каждый католик.
В мире явлен демонопоклонник. Лишить благодати должно его, а затем призвать соборовать друга. По этому знамению пусть осознает, кто он есть такой.
Вскоре Агронски задохнулся, подавившись собственным языком.
Но это еще не всё. Теперь необходимо досконально прочесать квартиру Майка, избавиться от пчел, которые могли туда проникнуть, и позаботиться, чтобы из разлетевшегося роя никто не уцелел. Задача не ахти какая сложная. Руис-Санчес просто затянул бумагой рамы с выбитым стеклом. Питаться пчелам было негде, кроме как у Лью в солярии; через несколько часов они вернутся; не в силах проникнуть внутрь, примерно часом позже они умрут от голода. Для полета пчелы приспособлены не лучшим образом; поддерживают себя в воздухе они, постоянно расходуя энергию, — короче, грубой силой в чистом виде. Обычные пчелы в подобной ситуации продержались бы полдня; тетраплоидным чудищам Лью хватит и нескольких часов свободной жизни.
Пока Руис-Санчес управлялся с этими безотрадными делами, стереовизор продолжал себе бормотать. Ясно было одно: хаос царит отнюдь не местного значения. По сравнению с этим Коридорные бунты 1993 года представлялись не более чем упреждающим сполохом.
Четыре «потенциальные цели» — как, по старой памяти, называли подземные мегалополисы — оказались в полной блокаде. Откуда ни возьмись появились давешние молодчики в черной форме и захватили центры управления. В данный момент они держали заложниками — в качестве своего рода охранного свидетельства для Эгтверчи — двадцать пять миллионов человек, из которых миллионов, наверно, пять находились с захватчиками, можно сказать, в тайном сговоре. В прочих же местах все происходило куда хаотичней — правда, некоторые выплески вандализма явно были тщательно спланированы, судя, хотя бы, по грамотной установке взрывпакетов, — но в любом случае ни о какой «пассивности», ни о каком «ненасилии» и речи не было.
Удрученный, в тоске, да еще и проклятый, Руис-Санчес пережидал грозу в тиши микелисовских домашних джунглей — будто бы часть Литии отправилась за ним следом и, нагнав, обволокла кругом.
По истечении трех первых дней страсти поостыли достаточно, чтобы Микелис и Лью рискнули вернуться домой на ООН’овском броневике. На них лица не было — как, подозревал Руис-Санчес, и на нем самом; похоже, недосып у них накопился чудовищный. Про Агронски он решил ничего не говорить — хоть от этого ужаса он их избавит. Правда — ничего не попишешь — пришлось объяснять, что случилось с пчелами.
Лью грустно повела плечиком; и почему-то видеть это Руис-Санчесу было куда тяжелее, чем даже Агронски — три дня назад.
— Как, нашли его уже? — хрипло поинтересовался Рамон.
— То же самое мы у тебя хотели спросить, — сказал Микелис. Краем глаза высокий химик углядел свое отражение в зеркале над цветочными ящиками и скривился. — Ничего себе щетина. В ООН все слишком деловые, рассказывать, что творится, им некогда — только на бегу и урывками. Мы-то думали, ты слышал объявление какое-нибудь.
— Нет, ничего не слышал… «QBC» передавали, что в Детройте тамошние линчеватели сдались.
— У-гу, и смоленские головорезы тоже; через час или чуть раньше должны сообщить. Никогда бы не подумал, что эту операцию удастся успешно провернуть. В коридорах-то ООН’овский спецназ наверняка ориентируются хуже, чем даже местный. В Смоленске просто перекрыли пожарные двери и отвели кислород — те голубчики и понять не успели, что происходит. Двоих, правда, так и не откачали.
Руис-Санчес автоматически перекрестился. На стене продолжала глухо бормотать картинка Клее; стереовизор не выключался с самой передачи Эгтверчи.