И, возможно, также не укрылось от его святейшества, что время, затраченное Руис-Санчесом на разрешение замысловатой, вычурно заумной моральной проблемы, заявленной в романе Джойса, было потеряно впустую; в то время как под самым носом крылось дело совести куда проще, одна из классических ситуаций — стоило только присмотреться как следует. Ситуация с больным ребенком, во исцеление которого возносятся молитвы.
Последнее время большинство детских болезней излечивались за день — другой, уколом спектросигмина или еще какого препарата — даже на грани коматозного состояния. Вопрос: неужели молитва оказалась бессильна, и выздоровление происходит исключительно благодаря успехам современной медицинской науки?
Ответ: нет, ибо молитва никогда не остается без ответа, и негоже человеку указывать Господу, как именно отвечать. Что, разве открытие спасительного антибиотика не есть чудо, достойное быть Божьим даром?
И в этом же — решение головоломки, заданной великим ничто. Способностью творить враг рода человеческого не наделен — кроме как в том смысле, что вечно жаждет зла, но вечно совершает благо. Он не в состоянии приписать на свой счет успехи современной науки или сколько-нибудь убедительно намекнуть, что успехи современной науки означают безответность молитвы. В этом, как и во всех остальных случаях, он вынужден лгать.
А на Литии Кливер — пешка в руках великого ничто — обречен на провал; и даже само то, что предпринимает он по наущению врага рода человеческого, уже возвращает творение вражье (если можно так сказать) на грань небытия. Посох Тангейзера зацвел: эти слезы стекают с проклятого иудина дерева[45].
И Руис-Санчес уже поднимался, и готовы были сорваться с уст его разящие слова папы Григория VIII, однако в душе его еще находилось место колебаниям. Что если он все же неправ? Допустим (на секундочку, не более того), что Лития — это, все-таки, Эдем, а только что вернувшийся домой земной выкормыш — уготованный Эдему этому Змий-искуситель? Что если всегда и везде случается только так, и не иначе?
Глас великого ничто, до последнего изрыгающий ложь. Руис-Санчес воздел ладонь. Нетвердый голос его эхом отразился от стенок обсерваторского купола.
— Я, Христов священнослужитель, повелеваю вам, духи дьявольские, что мутят воду во облацех сих…
— Чего? Угомонитесь, Бога ради, — раздраженно сказал ООН’овец.
Все недоумевающе уставились на Района; Лью явно стало страшновато. Только во взгляде графа не было удивления и тревоги.
— Покинуть их и развеяться в края дикие да невозделанные, дабы не чинить более вреда людям или зверям, или плодам, или травам, или чему бы то ни было, предназначенному человеку в употребление… А тебя, великое ничто, тебя, похотливый и неразумный, Scrofa Stercorate[46], тебя, дух прокопченный из Тартара — тебя низвергаю, О Porcarie Pedicose[47], в кухню адскую… Властью откровения Иисуса Христа, которое дал Ему Бог, чтобы показать рабам Своим, чему надлежит быть вскоре, и показал, послав оное через ангела Своего, — изгоняю тебя, ангел порочности… Властью семи золотых светильников и властью Того, Кто, подобно Сыну Человеческому, высится посреди их; властью голоса Его, подобного шуму вод многих; властью слов Его: «И живый; и был мертв и се, жив во веки веков, аминь; и имею ключи ада и смерти,» — возвещаю тебе, ангел погибели вечной: изыди, изыди, изыди![48]
Отзвенев, стихло эхо. Снова прихлынула лунная тишина, подчеркнутая только дыханием людей в обсерватории да шумом гидравлики в подвале. И медленно, совершенно беззвучно планета на экране, в облачной пелене, побелела. Облака, размытые контуры океанов и континентов — все слилось в слепящий бело-голубой блеск, ударивший с экрана, словно луч прожектора. Казалось, тот просветил их обескровленные лица насквозь, до кости. Медленно-медленно все стало оплывать: исполненные чириканья леса, фарфоровый дом Штексы, земноводные рыбы с их надсадным лаем, пень Почтового дерева, дикие аллозавры, единственная серебристая луна, Кровавое озеро с его огромным пульсирующим сердцем, город горшечников, летающие головоногие, литианский крокодил с его извилистым следом, высокие благородные рассудительные создания, тайна, их окутывающая, краса, коей исполнено все их существо. Вдруг планета стала раздуваться, как воздушный шар…
Граф попытался выключить экран, но опоздал. Прежде чем он дотянулся до черного ящичка, шумно пыхнули радиолампы, и вся система отрубилась. В то же мгновение погас нестерпимо яркий свет; экран погрузился в черноту, а вместе с ним и Вселенная.