Потом, освобожденные, они отделились и по дуге ушли куда-то вниз, быстро исчезая среди звезд. Отделился и сам ранец, вырвавшись вперед и вниз, сверкая огнем. Мгновенно рассеявшаяся волна жара на миг вызвала головокружение. Потом ранец исчез. Перед ударом о Ганимед он разовьет такую скорость, что останется небольшая воронка.
А Свени падал вниз головой, приближаясь к поверхности Ганимеда.
2Свени всегда хотел быть человеком. С тех самых времен, подернутых дымкой детских воспоминаний, когда понял, что подземный купол на Луне — его персональная Вселенная. Желание было смутным, каким-то безликим, но сильным и со временем перешло в горькую ледяную тоску по несбыточному. Оно проявлялось в его манере держаться, во внешнем виде и взгляде на мир — на свою уникальную повседневную жизнь, и даже во снах, которые по мере взросления Свени становились все более редкими, но и более яркими. Случалось, что сон на несколько дней погружал его в состояние оглушенности. И тогда Свени чувствовал себя словно после катастрофы, в которой чудом уцелел.
Отряд психологов, психиатров и аналитиков, который с ним работал, делал что мог. Но могли они немного. Недомогания Свени имели мало общего с тем, к чему привычна любая система психиатрии, создаваемая людьми и для людей. У членов научной команды не получалось даже договориться, что же считать основной целью своей терапии. Может, помочь Свени сжиться с фактом своей нечеловечности? Или наоборот — раздувать искорку надежды, которую остальные немедицинские работники преподносили Свени как единственную цель его существования?
А факты были просты и неумолимы. Свени — адаптант, приспособленный — в его случае, — к свирепому морозу, слабой гравитации и жиденькой атмосфере Ганимеда. Кровь в его сосудах, клетки тканей — все это на девять десятых состоит из жидкого аммиака. Кости его — лед, дыхание — сложная водородно-метановая цепочка реакций, основанная не на железосодержащем катализирующем пигменте, а на разрыве и восстановлении мостика сульфидной связи. И если бы возникла такая необходимость, он смог бы продержаться долгие недели на диете лишь из одной каменной пыли.
Таким он был всегда. То, что превратило его в адаптанта, случилось в буквальном смысле еще до зачатия. Клетку, которая была оплодотворена и потом развилась в зародыш Свени, подвергли комплексу воздействий — селективной обработке ядами, игловой рентгенотерапии, специальному метаболическому активированию, а плюс к ним еще около пятидесяти операций с совершенно непроизносимыми названиями. Вкупе все это окрестили «пантропологией». В вольном переводе это означало «трансформация всего» — и было действительно тем, чем называлось.
Пантропологи изменили не только внешность и цикл жизнедеятельности Свени, но и его духовный мир, обучение и даже предков. Доктор Алфкон как-то раз гордо объяснил через интерком, что по мановению руки адаптированные люди не возникают. Даже клетка-зародыш имела позади себя сотню поколений клеток, ступенчато изменявшихся из поколения в поколение, пока не возникла зигота, достаточно далеко ушедшая от теплой белковой жизни ко льду, цианидам и всему прочему, из чего сделаны такие мальчики, как Свени. Доктора Алфкона сняли с должности, когда в конце недели команда психологов прослушала записи его разговоров со Свени: кто и что говорил, и как он на это отвечал. Но Свени никогда не слышал известного детского стишка «из чего сделаны мальчики», и поэтому не испытал травмы по причине эдипова комплекса.
Он, конечно, заметил, что доктор Алфкон не появился, когда подошла его пора, но в этом не было ничего особенного. Ученые приходили и уходили, перемещаясь внутри большой, тщательно охраняемой пещеры только в сопровождении вежливых, одетых в тщательно выглаженную красивую форму полицейских Порта. Ученых редко хватало надолго, в псих-команде чувствовалось постоянное напряжение, иногда разряжавшееся в яростных словесных баталиях, в которых спорящие сильно надрывали голосовые связки. Свени так и не выяснил, в чем тут дело — связь со внешним миром обрывали сразу, как только поднимался крик. Но он заметил, что некоторые из голосов исчезали и уже больше никогда не принимали участие в спорах.
— А где доктор Эмори? Ведь сегодня его день.
— Он закончил свою вахту.
— Но я хотел с ним поговорить. Он обещал мне книгу. Разве он уже не вернется навестить меня?
— Не думаю, Свени, что вернется. Как это ни печально, но он уволен. Не волнуйся, у него все хорошо. А книгу тебе и я принесу.