Дело святое

— И у меня. Что ж, красивая смерть.

— Ох, с огнем играем.

— В том было ощущение полета, — возразил он. — Может, для того и живем.

— И почему я совсем не стыжусь тебя? Ну, нисколько! Наверно, это плохо, да?

— Самое время — решать нравственные проблемы, — проворчал он. — Хорошо ли, плохо ли, стыжусь, не стыжусь. То дело не разума, а высших сил! Можно сказать, космических! Нет случайности в том, что мы с тобой встретились: на то была воля богов. Коли что-то не так — то их вина, а не наша.

— Снега кругом, и небо ночное над нами, а мы словно посредине мира, совершенно раздетые, как Адам и Ева. И звезды вокруг, так, да?

— Звезды рождаются на земле, — сказал он, размышляя о чем-то.

— Думаешь, и наша взошла уже?

— Взойдет, — отвечал он уверенно и огладил ее, лежавшую на спине, все ее тело — от двух больших холмов, которые он называл восхитительными, к животу и широкому развалу чресел. — Какая ты все-таки роскошная женщина!

11

Уж поздно вечером встали — надо было управиться по хозяйству. Опять растопили печку, корову доили вдвоем.

— Да не бойся, не оторвутся, — говорила Ольга, хохоча. — Ты вот так, крепче, сильней. Мужик ты или не мужик? Ой, руки обломать тебе надо, как ты это делаешь.

Потом, когда процеживала молоко в кринку, Соломатин сел рядом, сказал в задумчивости:

— Словно в запредельный мир попал. В другое тысячелетье. Все время вокруг необыкновенные звуки: вот шорох парного молока, скрип половиц, шум самовара, а то было — шелест соломы под ногами у коровы, шорох кур на нашести.

— То-то сласть! — заметила Ольга с улыбкой.

Немного погодя, она вспомнила:

— Я тебе книг принесла! Ты просил, что-нибудь почитать.

Она вынула из сумки три книги, одна из них, толстая, Флавию Михайловичу была знакома. Он открыл книгу, стал читать:

Не отступлюсь от милого, хоть бейте!
Хоть продержите целый день в болоте!
Хоть в Сирию меня плетьми гоните,
Хоть в Нубию дубьем.

У Ольги было странное выражение лица: словно захватившая ее мысль остановила улыбку, и та замерла.

Хоть пальмовыми розгами — в пустыню
Иль тумаками — к устью Нила.
На увещанья ваши не поддамся.
Я не хочу противиться любви.

Очень хорошо читал, последнюю строку повторил задумчиво.

— Вот, Оля, — сказал он, закончив чтение, — эти стихи написаны пять тысяч лет назад. Ты слышишь ли, сколько в них чувства? Тут и нежность, и преданность, и страсть, и торжество, и, счастье. Всего в нескольких строчках.

— Дай-ка я, — сказала она, отбирая у него книгу.

Стала читать, усмехнулась, села на лавку. Еще почитала:

Улягусь я на ложе.
И притворюсь больным.
Соседи навестят меня,
Придет возлюбленная с ними.
И лекарей сословье посрамит,
В моем недуге зная толк.

А Флавий Михайлович ей, не заглядывая в книгу:

Взяла бы хоть в привратники меня!
Ее бы выводил я из терпенья,
Чтоб чаще слышать голос этот гневный,
Робея, как мальчишка, перед ней.

— Пять тысяч лет тому назад? — переспросила Ольга недоверчиво.

— Может, четыре.

Она ему в удивлении:

— Неужели и тогда все было, как теперь? Целовались, обнимались, ревновали, надеялись, страдали в разлуке, рожали детей.

Её, должно быть, поразила эта мысль.

— Четыре тысячелетия — срок пустяковый, — сказал он.

— Ты даже не заметил, как пролетели, да?

— Не заметил, — подтвердил Флавий Михайлович с самым серьезным видом.

12

Наступил день, когда за завтраком Флавий Михайлович сказал осторожно:

— Знаешь, мне пора уезжать.

Улыбчивое, счастливое выражение на Ольгином лице мгновенно сменилось — тень легла на него.

— Надо ехать мне, — повторил он виновато и погладил ее руку, лежавшую на столе. — Ведь у меня дела.

— У тебя отпуск, — напомнила она. — Завод твой простаивает.

— Это не значит, что и я должен простаивать.

— Но ведь я еще не беременна!

— После такой-то нашей любви? Не может быть, потому что этого быть не может.

— Нет еще никаких признаков! А не ты ли говорил, что всякое дело следует доводить до логического конца?

— Я уже слышу победный звук трубы.

— А я нет. И еще ты говорил, что горячие блюда впереди.

— Горячие блюда уже были, — возразил он. — Мы их уже скушали.

— А сладкое на десерт? — не уступала Ольга.