Перечитывая всё те же страницы, он всё понимал, быстро расхаживал по камере и так был счастлив, что ему хотелось кричать от радости, и он написал Тане: «Прости меня, но мне хочется остаться здесь, пока я не прочту этих книг. Теперь я знаю наконец, почему я тебя люблю...»
Что такое сознание? Может быть, оно возникает в нас, как звезда в белом сумеречном небе? Ещё накануне он жил в тумане, а теперь увидел истину. «Вот это и есть встреча с истиной...» Истина была проста и доступна, как молодая женщина, которую обнимаешь, и называешь «милой», и видишь, что у неё ясные глаза... Теперь он овладел истиной навсегда.
В ноябре 17-го года другой Рыжик – или тот же самый? – отправился с несколькими красногвардейцами реквизировать от имени партии большую типографию на Васильевском острове. Увидев мощные машины, создающие газеты и книги, он воскликнул: «Ну, товарищи, пришёл конец вранью! Теперь будем печатать только правду!»
Владелец типографии, толстый бледный господин с желтоватыми губами, ехидно заметил: «Вряд ли, господа, вам это удастся». Рыжику захотелось убить его на месте, – но ведь мы не варвары, мы положим предел войнам и убийствам, мы несём с собой пролетарскую справедливость. «Посмотрим, гражданин, – во всяком случае запомните, что господ больше нет... Тогда ему было уже за сорок – трудный возраст для рабочего человека, – но он ощущал себя подростком: «Захват власти, – говорил он, – омолодил нас всех на двадцать лет».
Первые три дня голодовки он почти не страдал. Может быть, слишком много пил? Голод мучителен только для внутренних органов, а к этому Рыжик относился равнодушно. Из-за мигрени ему часто приходилось ложиться, потом мигрень проходила, но когда он начинал расхаживать по камере, головокружение заставляло его прислоняться к стене. В ушах стоял гул – шум моря в раковине. Он больше мечтал, чем думал, о смерти же не думал и не мечтал – разве мимоходом, с насмешкой: «Чисто отрицательное понятие, минусовый знак: существует только жизнь». Это было очевидно и в то же время головокружительно неверно. Всё чепуха – и очевидность, и головокружение. Ему стало холодно, хотя он лежал под одеялом и зимним пальто: «Это жизненное тепло меня покидает».
На него нашла дрожь, он дрожал, как лист в грозу, – нет, электрической дрожью – дзйнь, дзинь, дзинь... Перед глазами возникали разноцветные отблески, вроде северного сияния, он видел тёмный свет, окружённый огненной каймой: молнии, диски, потухшие планеты... Может быть, человеку дано увидеть много таинственного, когда его мозг начинает распадаться? Ведь мозг создан из того же вещества, что и миры.
Потом чудесное тепло проникало в его тело, он вставал, осторожно экономя движения, и крошил чёрный хлеб в пальцах, суставы которых начали болеть, – хлеб этот обязательно надо уничтожить, товарищ, несмотря на его опьяняющий запах.
Настал день, когда у него не было больше сил подняться. Что-то происходило с челюстями, они скоро лопнут, как нарыв, тогда станет легче, лопнут, как большой пузырь, как прозрачный мыльный пузырь, в котором он видел своё отражение, гримасы комичного солнца... Он смеялся. Под ушами распухали железки, это было мучительно, как зубная боль... Вошла сиделка, ласково назвала его по имени, и он приподнялся было, чтобы прогнать её, но вдруг узнал: «Это ты, это ты! Ты так давно умерла и вот – вернулась! А теперь я умираю, милая, потому что так надо. Хочешь, пойдём погуляем?» Белой ночью они шли по невским набережным к Летнему саду. «Я хочу пить, милая, хочу пить, невероятно хочу пить... У меня бред, тем лучше, только бы они ничего не заметили. Милая, дай мне большой стакан пива! Скорее!» Его протянувшаяся за стаканом рука так дрожала, что стакан прокатился по паркету, мягко, колокольчиком звеня, и красивые коровы в голубых и золотых пятнах, с прозрачными, широко расставленными рогами пошли по карельскому лугу, там росли берёзы, они вырастали с каждой секундой, их листва трепетала и делала ему знаки, будто рукой, даже ещё яснее, – а вот река, вот чистый источник, пейте, прекрасные животные! Рыжик ложился ничком на траву и пил, пил, пил...
– Заключённый, вы больны? Что с вами?
Старший надзиратель положил ему руку на лоб, прохладную, благотворную руку, огромную руку из облаков и снега... Нетронутый паёк на полу, остатки хлеба в унитазе уборной, большие сверкающие глаза в глубине пестрых орбит, и дрожь большого тела, сообщавшаяся постели, и зловонное дыхание заключённого... Старший надзиратель моментально всё понял (и понял, что погиб: преступная небрежность при исполнении служебных обязанностей!).