Николай I велел своим архитекторам нарисовать модели церквей и школ, обязательные для всех строителей империи. А мы создали эту прессу в мундире, в которой трудятся борзописцы, изобретатели «антикоровьего идеологического уклона».
Как медленно растёт народ, особенно когда на плечи ему взваливают непосильный груз и связывают его по рукам и ногам... Кондратьев думал о сложных взаимоотношениях традиций и ошибок, в которых мы сами виноваты...
Высокий молодой человек в чёрной кожаной форме танкового училища быстро вышел из магазина, обернулся, оказался вдруг лицом к лицу с Кондратьевым, – и враждебное удивление отразилось на его безбородом лице и в холодных глазах. («Эти глаза твёрдо решили молчать».)
– Это ты, Саша! – мягко воскликнул Кондратьев и почувствовал, что и ему лучше говорить поменьше.
– Да, я, Иван Николаевич, – сказал молодой человек и так смутился, что даже немного покраснел.
Кондратьев чуть не сказал: «Правда, хорошая погода?», но тут же осознал, что так изворачиваться нельзя... У Саши было правильное, мужественное лицо, высокий лоб, широкие ноздри. Кожаный шлем ему очень шёл.
– Из тебя получился воин хоть куда, Саша. Ну, как учеба?
Саша сделал первый шаг, заговорив с удивительным спокойствием, как будто речь шла о самом банальном предмете:
– Когда арестовали отца, я думал, что меня выгонят из школы. Но нет, не выгнали. Может, оттого, что я один из лучших учеников, а может, есть такая директива: не исключать сыновей расстрелянных из специальных школ? Вы как думаете, Иван Николаич?
– Не знаю, – сказал Кондратьев, потупившись.
К кончикам его сапог пристала грязь. Кровоточащий, наполовину раздавленный червяк пробирался между двумя плитами тротуара. На плите Кондратьев заметил булавку и в нескольких сантиметрах от неё – плевок. Он поднял глаза и посмотрел Саше прямо в лицо.
– А ты сам как думаешь?
– Я сначала сказал себе так: ведь все знают, что мой отец ни в чём не виноват. Но это, конечно, в счёт не идет. Между прочим, политрук советовал мне переменить фамилию. Но я отказался.
– Напрасно, Саша. Это тебе в дальнейшем очень помешает. Больше им нечего было сказать друг другу.
– А что, война будет? – спросил Саша таким же ровным голосом.
– Вероятно.
Сашино лицо чуть осветилось внутренней улыбкой. Кондратьев же откровенно улыбнулся. И подумал: «Молчи, брат, я тебя понял. Прежде всего – разбить врага!»
– Правильно, – сухо сказал Саша. – Да, Иван Николаич. Хотелось бы достать немецкие книги о тактике танкового боя. Нам придётся иметь дело с тактикой, которая выше нашей.
– Зато у нас дух будет выше...
– Правильно, – сухо сказал Саша.
– Постараюсь раздобыть для тебя эти книги. Желаю удачи, Саша...
– И я вам тоже, – ответил тот.
Показалось Кондратьеву – или действительно в Сашиных глазах мелькнула странная искорка, в его интонации был затаённый смысл, в рукопожатии – сдержанный порыв? «Он мог бы ненавидеть, презирать меня, и всё же он меня понимает, знает, что я тоже...» Какая-то девушка поджидала Сашу у восковых голов парикмахерской «Шехерезада» («перманент за тридцать рублей» – треть месячного жалованья работницы).
Кондратьев мысленно произвел ещё более сложный подсчёт: согласно уже устаревшей статистике бюллетеней ЦК, мы менее чем за три года вывели из строя от 62 до 70 процентов коммунистов – служащих, руководящий состав, офицеров, то есть из примерно двухсот тысяч партийных кадров – не то сто двадцать четыре, не то сто сорок тысяч большевиков. По этим данным нельзя установить, какой процент из них был расстрелян, какой – отправлен в концлагеря, но если судить по нашему собственному опыту... Правда и то, что среди руководящих кадров процент расстрелянных особенно велик, и это влияет, вероятно, на мои расчёты...
За несколько минут до своего выступления Кондратьев оказался под белыми колоннами Дома Красной Армии. Взволнованные секретари выбежали ему навстречу – секретарь Исполкома, секретарь штаба, командующий округом и ещё другие, все в новеньких блестящих формах из жёлтой кожи, с блестящими кобурами; даже лица их лоснились. Они заискивающе жали ему руку, внушительной свитой пошли за ним по широкой мраморной лестнице; молодые офицеры приветствовали его, выпятив грудь и сохраняя скульптурную неподвижность.
– Через сколько минут мне выступать? – спросил он.
Ему ответили в один голос два секретаря, почтительно склонив гладко выбритые лица:
– Через семь минут, товарищ Кондратьев. Чей-то охрипший от почтительности голос осмелился предложить:
– Не угодно ли стакан вина? – и прибавил небрежно и робко: – У нас есть заме-ча-тельное цинандали.