Но перед уходом агроном, Костя и отец Герасим успели сходить в партком, чтобы высказать там горькую правду:
– Транспорт нам подложил свинью: ни грузовиков, ни тракторов, ни телег – чёрт бы всех побрал! (Лицо Костюкина яростно сморщилось, стало похоже на голову старой хищной птицы). Ведь люди не скоты, чтобы таскать тюки на собственных спинах! Ну, мы ещё кое-как справились, а как быть колхозам, что в ста километрах от вас, а то и больше?
– Правильно, товарищ, – сказал секретарь райкома, сделав выразительный жест в сторону одного из своих: на, мол, съешь!
Отец Герасим, всё время молчавший, вмешался в разговор только к концу и сказал негромко, с острым намёком в голосе:
– А вы уверены, товарищ секретарь, что тут не без саботажа?
– Вполне уверен, товарищ служитель культа, – ответил задетый за живое секретарь. – Всё дело в том, что горючее запоздало.
– А я бы на вашем месте не был так уверен, один Господь Бог видит, что таится в сердцах.
Эти слова вызвали общий смех.
– Не слишком ли много он забрал себе влияния? – спросил вполголоса представитель госбезопасности. Его донимали две полученные им противоречивые директивы: приказано было не допускать политического влияния духовенства и в то же время прекратить антирелигиозную пропаганду.
– Судите сами, – пробурчал сквозь зубы секретарь.
А Костя ещё больше смутил их, заявив во всеуслышание, что «товарищ служитель культа оказался сегодня нашим подлинным организатором...»
Каждый час был теперь на учёте: от плана посевов уже на неделю отстали, а перед тем потеряли немало дней в ожидании транспорта. К тому же вот-вот могли начаться дожди.
Сто шестьдесят пять человек зашагали опять по дорогам, изнемогая под ношей, потея, кряхтя и ругаясь. Дороги были ужасные: мягкие кочки проваливались под ногами; в темноте люди натыкались на бог весть откуда взявшиеся камни, тащились, спотыкаясь, по тропинкам, полным выбоин, кремней и грязи. Взошла луна – огромная, рыжая, насмешливая. Костя и Марья несли по очереди мешок весом в четыре пуда. Костя старался нести его как можно дольше, но и берёг силы: не выдохнуться бы раньше Марьи. Бригады вышли на серебристую равнину. Побелевшая луна стояла теперь над ними в зените. На залитой её светом земле укоротились людские тени.
Бригады стали понемногу отставать друг от друга. Марья шла, выставив грудь, поддерживая мешок на голове и плечах голыми до подмышек руками, стараясь не сгибаться под тяжестью. Рот её был полуоткрыт, зубы поблескивали... Костя давно уже перестал шутить, почти перестал говорить. «Мы теперь – только мускулы... Мускулы и воля. Вот это и есть человек! Это и есть масса». И вдруг в нём как будто разом запели и земля, и молочно-лилсвое небо, и вся лунная ночь: «Люблю тебя, люблю, люблю...» – неустанно, бесконечно, вдохновенно – навеки.
– Передай мне мешок, Марья.
– Нет ещё, Костя, подожди – вон у тех деревьев. Не говори со мной.
Она тихо, прерывисто дышала. А он продолжал мысленно твердить: «люблю тебя, люблю», – и усталость его исчезла, лунный свет принёс ему облегчение.
На привале у Сероглазой, где сто шестьдесят пять ходоков решили соснуть до восхода солнца, Костя и Марья легли рядом у своего мешка на мягкую, холодную и сырую траву.
– Ну как? Маруся... – сказал он, начав как будто равнодушно, а кончив ласковым уменьшительным именем. – Засыпаешь?
– Нет ещё... Мне хорошо. Как всё просто: небо, земля – и мы...
Они лежали рядом, плечом к плечу, были и бесконечно близко и далеко друг от друга. Оба смотрели перед собой в пространство. Костя сказал, не двигаясь, улыбаясь мерцающему небу:
– Марья, послушай, это, ей-богу, правда: я люблю тебя.
Она не шелохнулась, лежала неподвижно, скрестив пальцы на затылке. Он слышал её ровное дыханье. Наконец она спокойно сказала:
– Ну что ж, Костя, это хорошо. Из нас может выйти крепкая пара.
Ему стало как будто страшно: проглотив слюну, он с трудом преодолел смущение, но не знал, что делать, что сказать. Минута прошла в молчании. Потом Костя заговорил:
– Я знавал одну Марью, в Москве, на подземном строительном участке метро. Она плохо, бедная, кончила – не заслужила такого конца. Нервы сдали. Про себя я зову её так: Марья Несчастная. А ты – хочу, чтоб ты была Марья Счастливая. Так оно и будет.
– В переходный период счастья, по-моему, не бывает, – сказала она, – но мы будем вместе работать. Узнаем жизнь. Поборемся!
«Как странно, – подумал он, – мы теперь вроде как муж и жена, а разговариваем как товарищи; мне до страсти хотелось обнять её, а теперь хочется только, чтобы длилась эта минута...»