– Из этих тысячи семисот имён я велел сделать отбор, – сказал Гордеев. – В данный момент у нас список в сорок имён. Среди них много людей, занимающих важные посты. Хотите ознакомиться с этим списком?..
– Велите мне его немедленно принести, – властно сказал нарком и в то же время почувствовал неприятный холодок во всём теле.
В своём просторном кабинете, один на один с делами, подозрениями, страхом, властью, бессилием, он был уже не народным комиссаром, а только самим собой, Максимом Андреевичем Ершовым, крепким сорокалетним мужчиной, с преждевременными морщинами, опухшими веками, тонкими губами, болезненным взглядом... Его предшественниками были Генрих Григорьевич, который десять лет дышал воздухом этого бюро, пока его не расстреляли после процесса «двадцати одного», потом Пётр Эдуардович, бесследно исчезнувший, то есть запертый на втором этаже подземной тюрьмы и находившийся под особым наблюдением сотрудника, назначенного Политбюро. Чего они хотели от него добиться? Пётр Эдуардович уже пять месяцев боролся – если можно было это назвать борьбой: поседел в тридцать пять лет, твердил «нет, нет, нет, нет, это неправда» и мог надеяться лишь на смерть в молчании, – разве что каменный мешок лишил его рассудка и пробудил в нём другие надежды.
Ершова вызвали с Дальнего Востока (там он надеялся, что о нём забыли в Управлении кадров), чтобы предложить ему неслыханное повышение по службе: Народный комиссариат госбезопасности, присоединённый к НКВД, почти что с рангом маршала – шестого маршала или третьего? (Ведь из пятерых трое исчезли.)
«Товарищ Ершов, партия вам доверяет! Поздравляю вас!» – Все это твердили, все жали ему руку. В Бюро ЦК, помещавшемся на том же этаже, что и Генеральный секретариат, расцветали улыбки. Неожиданно быстрым шагом вошёл сам Хозяин, одним взглядом, в сотую долю секунды смерил его сверху донизу – и он был прост и сердечен, он тоже улыбался доброй улыбкой и казался таким естественным... Пожав Максиму Андреевичу руку, он дружески заглянул ему в глаза. «Тяжёлая нагрузка, товарищ Ершов, справьтесь с ней как следует!» Фотографы крупнейших газет озаряли все эти улыбки вспышками магния... Так Ершов оказался на вершине своего жизненного пути – и ему было страшно. Три тысячи дел величайшей важности, так как все они требовали высшей меры наказания, три тысячи гнёзд, в которых шипели змеи, обрушились на его повседневную жизнь. В течение некоторого времени он черпал бодрость в величии Хозяина. Сердечно называя его по имени-отчеству, Хозяин отечески советовал ему «щадить кадры, учитывать прошлое – но всё же быть бдительным и положить конец злоупотреблениям».
«Они расстреляли людей, которых я любил, которым верил, людей, ценных для партии, для государства! – с горечью восклицал Хозяин, – Ведь не может же Политбюро проверять все приговоры!» И он добавлял в заключение: «Это ваше дело. Я вам вполне доверяю». Непосредственное, простейшее, человечнейшее могущество исходило от него, из его ласково смеющихся рыжих глаз и густых усов, и нельзя было не любить его, не верить в него, и хотелось его восхвалять, как восхваляли его в газетах и официальных речах, но только искренне, от всего сердца. Когда Генсек набивал свою трубку, Максим Андреевич Ершов, народный комиссар госбезопасности, «меч диктатуры», «мудрое и бдительное око партии», «самый неумолимый и самый человечный из вернейших сотрудников величайшего Вождя всех времён» (как выразилась в то самое утро «Газета школы политической службы»), – Ершов чувствовал, что он любит этого человека и боится его, как боятся тайны. «Чтобы не было бюрократических проволочек, слышите? – прибавлял Хозяин, – ни бумажной волокиты! Нам нужны ясные дела, без проволочек, без лишней чепухи, но и без утечки фактов. Надо действовать! Иначе вы потонете в работе...»