– Хватит говорить глупости, милый. Пойдём спать.
Он подумал: «Спать... Ты думаешь, это так просто?» – поглаживал Валины ноги; его руки поднимались всё выше, к её тёплому животу.
– Поставь другую пластинку, Валя. Только не гавайскую, не негритянскую, не французскую... Что-нибудь наше...
– Хочешь «Партизан»?
Он расхаживал из угла в угол – и звенел мужской хор красных партизан, верхом пробиравшихся сквозь тайгу:
Разгромили атаманов,
Разогнали воевод
И на Тихом океане
Свой закончили поход...
Колонны людей в серых шинелях шли с пением по белым улицам азиатского городка. Наступал вечер. Ершов остановился, чтобы поглядеть на них. Голос молодого парня торжествующе запевал первую строчку каждой строфы, и её подхватывал дисциплинированный хор. Равномерный шум сапог по снегу глухо аккомпанировал пению. Сознательные голоса, слившиеся в одно, могучие, олицетворяющие силу земли, – это мы... Песня закончилась. Ершов подумал: «Приму немного люминала» – и в эту минуту в дверь постучались.
– Максим Андреевич, товарищ Гордеев просит вас к телефону.
И степенный голос Гордеева на другом конце провода сообщил ему, что только что открылись новые данные по делу покушения, поэтому я вынужден обеспокоить вас, извините меня, Максим Андреевич. Приходится принять важное решение... Существуют серьёзные подозрения относительно косвенной виновности К. К. Рублёва. Таким образом, это дело как бы окольным путём связано с двумя последними процессами... Но ввиду того, что К. К. Рублёв числится в особом списке бывших членов ЦК, я не хотел бы взять на себя ответственность...
«Ладно, ты хочешь, чтобы я взял её на себя, чтобы я приказал или запретил его арестовывать... подлая ты сволочь...»
Ершов сухо спросил:
– Биография?
– Справка у меня. В 1905 году студент варшавского медфакультета. В 1906-м – максималист, ранил двумя выстрелами полковника Голубева, бежал из крепости в 1907-м член партии с 1908 года. Тесно связан с Иннокентием (Дубровинским), с Рыковым, Преображенским, Бухариным (и в именах расстрелянных предателей – а прежде лидеров партии – был уже, казалось, приговор Рублёву). Политкомиссар при Н-ской армии, исполняет поручение в Забайкалье, особая миссия в Афганистане, председатель Треста химических удобрений, лектор Свердловского университета, член ЦК до... член Центральной контрольной комиссии до... Московская контрольная комиссия объявила ему выговор с предупреждением за фракционную деятельность... Предложено исключить его за правый оппортунизм... Заподозрен в прочтении преступного документа, составленного Рютиным... Заподозрен в присутствии на тайном собрании в Зелёном Бору... Подозревается в оказании помощи семье арестованного Эйсмонта... Подозревается в переводе с немецкого языка статьи Троцкого, найденной при обыске у его бывшего ученика Б. (Подозрения окружали этого человека со всех сторон – а он тем временем заведовал отделом всеобщей истории в одной библиотеке.)
Ершов слушал с возрастающим раздражением. «Всё это нам давно известно, подлая ты скотина. Подозрения, донесения, предположения – мы сыты этим по горло. Из всего этого ни одна нить не тянется к делу Тулаева. Ты только хочешь заманить меня в ловушку, хочешь, чтобы я приказал арестовать старого члена ЦК. Если его до сих пор щадили, значит, у Политбюро были на то свои основания».
Ершов сказал:
– Хорошо. Вам придётся подождать. Спокойной ночи.
Когда тов. Попов, член Центральной контрольной комиссии, лицо широкой публике неизвестное, но пользующееся большим моральным авторитетом, – особенно с тех пор как расстреляли за измену Родине двоих или троих ещё более уважаемых людей, – когда тов. Попов велел доложить о себе народному комиссару, тот принял его немедленно – и не без любопытства. Ершов видел его в первый раз. В самые суровые холода Попов напяливал на свою грязно-седую шевелюру старую рабочую фуражку, купленную за шесть рублей в одном московском магазине. Его выцветшей кожаной куртке было лет десять. У него было старообразное, в морщинах и нездоровых отёках лицо, бесцветная бородка и очки в металлической оправе. Таким он и вошёл – в фуражке на седых прядях, с разбухшим портфелем под мышкой, со странным мягким смешком в глазах.
– Ну как живёте, товарищ дорогой? – фамильярно спросил он, и Ершов на какую-то долю секунды поверил добродушию этого старого пройдохи.
– Очень рад с вами, наконец, познакомиться, товарищ Попов, – ответил народный комиссар.
Попов расстегнул пальто, тяжело упал в кресло, пробормотал: