В задней комнатке, жарко натопленной чугунной печкой, два офицера поднялись перед ним, повинуясь внутренней дисциплине: один – высокий и худой, другой маленький и толстый, оба гладко выбритые и в немалых чинах. Слегка удивлённый Ершов машинально ответил на их приветствие.
– Телефон? – коротко бросил он.
– Для вас получено сообщение, – уклончиво ответил высокий; у него было длинное сухое лицо и очень холодные серые глаза.
– Что за сообщение? Давайте сюда.
Высокий вынул из бумажника тонкий листок, на котором было всего несколько отпечатанных строк на машинке.
«Согласно постановления Особого совещания Народного комиссариата внутренних дел... от такого-то числа... по делу № 4628... подвергнуть предварительному аресту... Ершова, Максима Андреевича, сорока одного года...» Несмотря на судорогу, сжавшую горло, Ершов нашёл в себе достаточно силы, чтобы перечесть бумагу, слово за словом, внимательно разглядеть печать, подписи: Гордеев, другая скрепляющая подпись неразборчива, порядковые номера...
– Никто не имеет права, – бессмысленно сказал он через несколько секунд, – ведь я...
Маленький толстяк не дал ему договорить:
– Нет, больше нет, Максим Андреевич, по решению Оргбюро вы освобождены от вашей высокой должности...
Он говорил вкрадчиво и почтительно.
– Копия при мне. Передайте мне, пожалуйста, ваше оружие...
Ершов, положив на стол, покрытый чёрной клеёнкой, свой револьвер установленного образца, нащупал в заднем кармане брюк маленький запасной браунинг, который обычно носил при себе, и ему вдруг захотелось пустить себе пулю в сердце; он незаметно замедлил движение, думая, что сохраняет невозмутимое выражение лица. Золотистая серна на остроконечной скале, Валины зубы, её запрокинутый затылок, лазурь... Всё кончено. Прозрачные глаза худого дылды не отрывались от его глаз, маленький толстяк обеими руками мягко взял его за руку и принял револьвер. Послышался протяжный свисток паровоза. Ершов сказал:
– Моя жена...
Маленький толстяк предупредительно перебил его:
– Будьте покойны, Максим Андреевич, я лично о ней позабочусь.
– Благодарю вас, – нелепо сказал Ершов.
– Будьте добры переодеться, – сказал высокий, – из-за знаков отличия.
Ах да, действительно, знаки отличия... Военная куртка без галунов и нашивок, военная шинель, похожая на его собственную, но без нашивок, были брошены на спинку стула. Всё это неплохо подготовлено. Он машинально, как лунатик, переоделся. Всё становилось ясным – и даже его собственные поступки. Его портрет, пожелтевший на солнце и загаженный мухами, глядел на него.
– Убрать портрет, – строго приказал он.
Этот сарказм укрепил его силу, но не встретил отклика.
Когда Ершов вышел из этой комнатки между маленьким толстяком и худым дылдой, соседняя дежурная оказалась пустой: те, что видели его со звёздочками – символами власти – на вороте и на рукавах, не увидели разжалованного. «Организатор этого ареста заслуживает всяческих похвал», – подумал Он. Машинально или иронически? Он и сам этого не знал. Станция была пустынна. Чёрные рельсы на снегу, белые пространства. Ушёл специальный поезд, унося Валю, унося прошлое. В ста метрах Ершова поджидал один-единственный вагон, совсем иной, ещё более специальный, – и он направился к нему крупными шагами в сопровождении двух молчаливых офицеров.
3. ОЦЕПЛЕННЫЕ
Из полярных областей, пролетая над спящими камскими лесами, гоня перед собой там и сям волчьи стаи, снежные бури, медленно кружась, долетали до Москвы. Над городом, обессиленные долгим полётом, они, казалось, разрывались на части. Внезапно они затопляли лазурь. Хмурый молочный свет разливался по улицам и площадям, лился на забытые особнячки в старинных переулках, на трамваи с заиндевевшими стёклами. Люди жили в мягком белом круговороте, как бы погребённые под снегом, ходили по мириадам чистейших звёздочек, непрерывно сменявших друг друга. И вдруг вверху, над церковными луковками, над тонкими крестами, хранившими ещё следы позолоты и прикреплёнными к опрокинутому полумесяцу, вновь возникала лазурь.. Солнце распластывалось на снегу, ласкало старые, запущенные фасады домов, сквозь двойные окна пробиралось в комнаты. Рублёв без устали наблюдал за этими метаморфозами. В окне его рабочего кабинета вставали тонкие, бриллиантами сверкающие ветки. Видимый отсюда мир сводился к куску заброшенного сада, к стене и – за ней – часовне с зелёным позолоченным куполом, порозовевшим под налетом времени.