– Я немного знал Тулаева, – сказал Рублёв глухо, – четыре года тому назад я выступал против него в Московском комитете. Наступала зима, и, как всегда, не хватало топлива. Тулаев внёс предложение: отдать под суд руководящие кадры Треста топливных ресурсов. Мне удалось добиться отклонения этого идиотского предложения.
– ...Отец говорит, что много людей запутано в этом деле... Мне кажется – только никому не говорите, это очень серьёзно, – мне кажется, что арестован Ершов... Его вызвали с Кавказа, и. с тех пор его никто не видел... Я случайно подслушала телефонный разговор относительно его жены... Она, наверное, тоже арестована...
Рублёв взял со стола пустой стакан, поднёс его ко рту, потом поставил на место. Ксения смотрела на него с изумлением.
– Кирилл, – спросила Дора, – что ты выпил?
– Я? Ничего, – ответил он с растерянной улыбкой. Наступило неловкое молчание. Ксения опустила голову. Ненужная папироса дотлевала в её пальцах.
– А наша Испания, Кирилл Кириллыч, – спросила она наконец с усилием, – как вы думаете, продержится она? Мне бы хотелось... (но она не сказала, чего бы ей хотелось).
Рублёв снова взял со стола пустой стакан.
– Кончится поражением, – сказал он, – и в этом будет доля и нашей вины.
Разговор их стал трудным. Дора попыталась перейти на другие темы:
– Ты ходишь в театр, Ксения? Что ты читаешь?
Но её слова падали в пустоту. Серая холодная сырость вползала в комнату; она была непреодолима, от неё потускнела лампа. Ксения почувствовала укол холода в плечах. Она встала, и Рублёвы поднялись тоже, чтобы проводить её до порога. На минуту им удалось победить серый холодок.
– Ксения, – тихо сказала Дора, – желаю тебе быть счастливой. И Ксении стало чуть-чуть больно: это было похоже на прощание. Как ответить на это пожелание? Рублёв ласково обнял её за талию:
– У тебя широкие плечи и узкие бёдра, как у египетской статуэтки. С такими плечами, с такими сияющими глазами, – смотри, Ксенюшка, держись!
– Что вы хотите сказать?
– Слишком многое. Потом когда-нибудь поймёшь. Счастливого пути.
В самую последнюю минуту, в тесной передней, заваленной кипами газет, Ксения вспомнила, что непременно должна была рассказать им что-то очень важное. Она сказала вполголоса, – и взгляд её потемнел:
– Я слышала от отца, что в какую-то московскую тюрьму привезли Рыжика, что он объявил голодовку, что ему очень плохо... Он троцкист?
– Да.
– Иностранный агент?
– Нет. Сильный и хрустально чистый человек.
В её растерянном взгляде отразился страх.
– Но тогда – почему же?..
– В истории никогда не происходит ничего совершенно неразумного. Случается, что самые лучшие люди должны погибнуть: они вредны именно тем, что они лучше всех. Ты этого ещё не можешь понять.
В каком-то порыве она чуть не бросилась ему на грудь:
– Кирилл Кириллович, вы оппозиционер?
– Нет.
Они расстались на этом чётком слове; Рублёв обнял её, Дора несколько раз быстро поцеловала в губы, – и в губах Доры было отчаяние. Звук молодых шагов постепенно заглох в коридоре. Кириллу и Доре их комната показалась ещё больше, ещё неуютнее.
– Вот оно как, – сказал Кирилл.
– Вот оно как, – повторила Дора со вздохом.
Кирилл налил себе полстакана водки, выпил её залпом.
– А ты, Дора, – ведь ты живёшь со мной уже шестнадцать лет – как ты считаешь, я оппозиционер? Да или нет?
Дора предпочла промолчать. Ему случалось иногда, говоря с самим собой, резким тоном задавать ей вопросы.
– Дора, мне хотелось бы завтра напиться, может быть, тогда всё станет яснее... У нашей партии не может быть оппозиции: она монолитна, потому что для высшей эффективности мы слили в одно теорию и практику. Вместо того чтобы переубеждать друг друга, мы предпочитаем все вместе ошибаться: так мы сильнее в глазах пролетариата. Искать правду для моего личного сознания, для меня; для меня – в этом заключается извечная ошибка буржуазного индивидуализма. Нам наплевать на наше «я», мне наплевать на меня, наплевать на истину – была бы сильна партия!
– Какая партия?
Эти два слова, произнесённые низким, ледяным голосом Доры, дошли до него в ту секунду, когда в нём самом внутренний маятник метнулся в обратном направлении.
– ...Конечно, если партия изменила самой себе, если она уже не партия революции, тогда то, что мы делаем, – смешно и безумно. Надо было бы делать совершенно обратное, каждое отдельное сознание должно было бы опомниться... твёрдая спайка нам необходима, чтобы устоять против напора вражеских сил... Но если эти силы уже проникли в наше единство... Что ты сказала?