Эти влюблённые катались на коньках на террасе, в полном одиночестве... Они налетели на Кирилла Рублёва, сверкнули на него блеском счастливых лиц, полуоткрытых губ, улыбнулись ему, потом, склонившись, описали лёгкую изогнутую линию и улетели к другому горизонту, – вернее, на другой конец террасы, откуда виден был Кремль. Там, увидел Рублёв, они остановились, облокотившись на перила. Он подошёл к ним, облокотился рядом. Оттуда легко можно было различить высокую зубчатую стену, массивные сторожевые башни, алое пламя знамени на куполе исполкома, освещённое прожектором, купола соборов, широкий отблеск Красной площади...
Молодая конькобежица взглянула искоса на Рублёва, узнав в нём старого, влиятельного партийца, за которым – в прошлом году – каждое утро приезжала машина из ЦК. Она наполовину повернулась к нему. Её друг кончиками пальцев гладил ей затылок.
– Ват там живёт Вождь нашей партии? – спросила она, поглядев вдаль на башни и зубцы, освещённые в ночи.
– В Кремле у него есть квартира, – сказал Рублёв, – но он там не живёт.
– Но работает? Вот там, где-то над красным знаменем?
– Иногда.
Девушка помолчала с минуту, потом повернулась к Рублёву.
– Ужасно, когда подумаешь, что такой человек годами был окружён предателями и преступниками! Прямо дрожишь за егэ жизнь!.. Разве это не ужасно?
Кирилл отозвался эхом, негромко:
– ...Ужасно.
– Пошли, Дина, – сказал вполголоса молодой человек. Они взяли друг друга за талию и, вновь став воздушными, склонились и улетели на коньках к другому горизонту, будто несла их волшебная сила... Чуть-чуть раздражённый, Кирилл направился к лифту.
У себя дома он застал неизвестного, хорошо одетого молодого посетителя. Он сидел против очень бледной Доры:
– Товарищ Рублёв, я привез вам письмо из Московского комитета (большой жёлтый конверт, обыкновенная повестка по спешному делу). Если можно, поедем сейчас же, машина ждёт внизу.
– Но уже одиннадцать часов, – возразила Дора.
– Мне приказано заверить вас, что товарищ Рублёв вернётся через двадцать минут, на машине.
Рублёв отпустил посланца.
– Я спущусь через три минуты.
Они смотрели друг на друга, глаза в глаза, на губах Доры не было ни кровинки, лицо её пожелтело, как будто ей было дурно. Она пробормотала:
– Что это значит?
– Не знаю. Помнишь, это уже раз было. Всё-таки довольно странно...
Ни малейшего луча света. Ни малейшей надежды на помощь. Они поспешно, вслепую поцеловались холодными губами.
– До очень скорого...
– До очень скорого...
Кабинеты Комитета были пустынны. В секретариате толстый татарин, увешанный орденами, бритоголовый, с чёрными волосками над губой, читал газету, попивая чай. Он взял повестку. «Рублёв? Сейчас...» Открыл папку, в которой был один только листок с машинописным текстом. Прочёл его, нахмурясь. Поднял опухшее, непроницаемое, тяжёлое лицо любителя хорошо поесть.
– Партийный билет при вас? Позвольте мне...
Рублёв вынул из бумажника красную книжечку, на которой стояло: «член партии с 1907 г.». Более двадцати лет. И каких лет!
– Хорошо.
Красная книжечка исчезла в ящике стола, ключ повернулся.
– Вы находитесь под следствием. Билет вам будет возвращён после окончания следствия, в зависимости от его результатов. Всё.
Рублёв давно уже готовился к этому удару, но от внезапной ярости брови его взъерошились, челюсти сжались, плечи стали квадратными... Секретарь слегка отодвинулся на своём вращающемся кресле.