До тер пор Макеев, призванный к власти подчинёнными Хозяина, разделявший могущество тех, что преследовали врагов, никогда ещё не чувствовал себя под угрозой. Но теперь незримая коса, сразившая Блюхера, задела и его. Что стало с маршалом? Лишён командования? Арестован? Или снова появится? Если не будет над ним суда, то, может быть, не всё ещё кончено; но как бы то ми было, имени Блюхера никто больше не упоминал... Макееву хотелось забыть о нём, но это имя, эта тень преследовали его на работе, в тишине, во сне, и, выступая перед ответственными работниками области, он боялся, как бы не выскочило вдруг посреди его речи это навязчивое имя. Раз ему даже почудилось, что, читая вслух правительственное сообщение, он назвал его среди имён членов Политбюро...
– Я там не оговорился случайно? – спросил он небрежным тоном одного члена обкома.
– Нет-нет, – ответил тот. – Странно! Что это вам вдруг показалось?
Макеев, охваченный неопределённым ужасом, посмотрел на него. «Что он, смеётся надо мной?» Оба сконфузились и покраснели.
– Вы были очень красноречивы, Артём Артёмович, – сказал член обкома, – вы прочли адрес Политбюро с замечательным подъёмом...
Макеев окончательно смутился. Его толстые губы беззвучно шевелились. Он сделал невероятное усилие над собой, чтобы не сказать: «Блюхер, Блюхер, Блюхер, слышите? Я назвал Блюхера...» Его собеседник встревожился:
– Что с вами, вы плохо себя чувствуете?
– Головокружение, – сказал Макеев и проглотил слюну.
Он справился с этим припадком, победил наваждение; Блюхер перестал появляться, с каждым днём уходил всё дальше. Но люди, хоть и не такие значительные, продолжали исчезать. Макеев твёрдо решил игнорировать это обстоятельство. «Таким, как я, нужно каменное сердце. Мы строим на трупах – но мы строим!»
В том году в Курганской области чистка и переводы на другие должности закончились лишь к середине зимы. А в конце её, февральской ночью, был убит Тулаев.
Узнав об этом, Макеев вскрикнул от радости. Аля, закутанная в шелка, раскладывала пасьянс. Макеев бросил на стол красный конверт с конфиденциальным сообщением.
– Вот уж, можно сказать, поделом! Дубина! Давно это должно было с ним случиться. Покушение? Просто какой-нибудь тип, которому он отравлял жизнь, двинул его кирпичом по морде... Сам виноват, у него был собачий характер...
– Кто? – спросила Аля, не поднимая головы, потому что между ней и червонным королем появилась дама бубен уже во второй раз.
– Тулаев. Я получил письмо из Москвы: его убили.
– Боже мой! – сказала Аля, озабоченная появлением бубновой дамы, вероятно блондинки. Макеев раздражённо заметил:
– Сто раз тебя просил не поминать Бога, как простая баба!
Карты щёлкнули в хорошеньких пальчиках с кроваво-красными ногтями. Бубновая дама подтверждала ехидные намёки Доротеи Германовны (жены председателя горсовета, высокой мягкотелой немки, которая уже десять лет была в курсе всех городских сплетен), и осторожные недомолвки маникюрши, и убийственно точные данные анонимного письма, тщательно составленного из больших, вырезанных из газет букв. Их было сотни четыре, этих букв, наклеенных одна за другой и обличавших кассиршу из кинотеатра «Заря», которая раньше жила с заведующим коммунальным хозяйством, «а теперь уже больше года была любовницей Артёма Артёмовича, и вот тому доказательства: прошлой зимой она сделала аборт в клинике Гепеу, куда была принята по личной рекомендации, а потом получила месячный платный отпуск и провела его, благодаря связям, в доме отдыха для школьных работников, а ещё – тов. Макеев съездил тогда два раза в дом отдыха и раз провёл там даже ночь...». Так продолжалось на нескольких страницах; неровно наклеенные буквы подпрыгивали, образуя нелепые рисунки. Аля подняла глаза на Макеева, и в них было такое напряжённое внимание, что они казались жестокими.
– Что с тобой? – спросил он, смутно обеспокоенный.