– Ты думаешь?..
Риччиотти пошутил:
– По Гегелю, только разумное действительно.
– Я не могу, – с трудом выговорил Ершов, – это выше моих сил...
– Пустые слова. У нас нет больше сил, ни у тебя, ни у меня. Что же из этого следует?
В доме, который они видели в окно, половина бюро уже опустела. Направо в окнах зажигался свет: эти этажи будут работать всю ночь... Зелёный отблеск абажуров смягчал сумерки. Ершов и Риччиотти наслаждались своей странной свободой: они пошли в умывальную комнату освежить лицо холодной водой; им принесли приличный ужин и уйму папирос; они увидели почти приветливые лица... Ершов растянулся на диване, Риччиотти покружил по комнате, потом сел верхом на стул.
– Я знаю всё, что ты думаешь, я и сам так думал – думаю так и теперь. Но, во-первых, брат, иного выхода нет. Во-вторых, мы оставляем себе шанс, очень маленький, скажем, в полпроцента. В-третьих, я предпочитаю погибнуть за страну, чем против неё... Скажу тебе откровенно, я больше не верю в партию, но верю в Родину. Этот мир – наш, и мы принадлежим ему, несмотря на все его нелепости и гнусности. Но, может, всё это не так уж нелепо и гнусно, как кажется, – скорее, дико и неуклюже. У нас хирургические операции делают топором. Наше правительство не сдаётся, несмотря на катастрофическое положение, и жертвует своими лучшими дивизиями: иначе действовать не умеет. Теперь пришёл наш черёд.
Ершов закрыл лицо руками.
– Замолчи, я не знаю, что мне и думать.
Как бы отрезвившись, он поднял голову, злобно скривил рот:
– А ты сам веришь хоть пятой части того, что говоришь? Сколько тебе заплатили, чтобы уговорить меня?
В ярости и отчаянии они стояли друг против друга, и каждый увидел другого вблизи: неделю не бритая, бескровная кожа, увядшие веки, осунувшееся лицо. Риччиотти ответил с внешним спокойствием:
– Ничего мне не заплатили, дурак. Но я не хочу подыхать зря, понимаешь? Хочу воспользоваться этим шансом в полпроцента на сто или на тысячу, да, даже на тысячу! Понимаешь? Хочу попытаться выжить во что бы то ни стало – а на остальное мне наплевать! Я – человеческое животное, которое хочет жить, любить женщин, работать, воевать в Китае... Посмей-ка сказать, что ты не такой же, как я. Я просто пытаюсь тебя спасти, понимаешь? Я логичен. Мы поступали так с другими, теперь то же самое делают с нами. Честная игра. Всё это выше нашего разумения, но мы должны идти до конца. Мы созданы для того, чтобы служить этому строю, мы его дети, его гнусные дети, и всё это – не случайно, понимаешь ли ты наконец? А я – верен. И ты тоже, Максимка, ты тоже верен. (Его голос оборвался, в нём послышался оттенок нежности.) Вот и всё, Максимка. Зря ты меня оскорбляешь. Подумай.
Он взял Ершова за плечи, толкнул его, и тот бессильно упал на диван.
Была уже ночь. Звук чьих-то шагов в коридоре смешивался с далёким треском пишущей машинки.
Ершов всё ещё продолжал возмущаться:
– Сознаться, что я всё предал, что я участвовал в преступлении, против которого боролся изо всех моих сил! Убирайся к чёрту – ты бредишь!
Голос товарища доходил до него издалека. Между ними были ледяные пространства, где медленно вращались чёрные планеты... Между ними были только стол из красного дерева, пустые чайные стаканы, бутылка из-под водки – тоже пустая – да полтора метра пыльного ковра.
– Другие, которые были лучше нас с тобой, так поступили; после нас будут другие, которые поступят так же. Никто не может устоять против этой машины. Никто не должен, не может сопротивляться партии, не перейдя при этом к врагу. А мы с тобой никогда не изменим... Если же ты считаешь себя невиновным, ты глубоко ошибаешься. Мы с тобой – невинны? Над кем ты смеешься. Или ты забыл, какое у нас ремесло? Товарищ народный комиссар госбезопасности ни в чём не повинен? Великий инквизитор чист, как ягнёнок. Только он один на всём свете не заслужил пули в затылок, к которой сам присуждал, штемпелем и подписью, до семисот человек в месяц, – и это по официальным, заведомо ложным данным? Ведь подлинных цифр никто никогда и не узнает.
– Да замолчи ты наконец! – воскликнул Ершов вне себя. – Скажи, чтобы меня отвели обратно в камеру. Я был солдат, я исполнял приказания. Довольно! Ты подвергаешь меня нелепой пытке...
– Нет. Пытка только ещё начинается. Пытка ещё впереди. Я хочу тебя от неё избавить. Я пробую тебя спасти... Спасти, понимаешь?
– Они тебе что-нибудь обещали?