– Нельзя думать образами, – сказал он вслух, – это невыносимо.
– Да, правда, невыносимо, – подтвердил Попов.
Рублёв чуть не воскликнул: «Как, вы ещё тут? Чего вы тут торчите?» – но Попов его предупредил:
– В течение первого года могут быть потери в несколько миллионов человек... мы должны с этим считаться. Поэтому... М-м... Политбюро приняло малопопулярную меру: запрещение абортов. От этого страдают миллионы женщин. Мы теперь ведём счёт только на миллионы. Нам нужны миллионы детей, теперь же, какая бы ни была в стране нужда, чтобы возместить потери миллионов молодых людей... M-м... А вы тем временем чего-то тут пишете... к чёрту ваши писания, Рублёв, ваша мелочная борьба с партией... И колено, и челюсть – всё сразу...
– Какая челюсть?
– Верхняя... Тут болит, там болит... Рублёв, партия вас просит... партия приказывает... партия, не я...
– О чём просит? Что приказывает?
– Вы это знаете не хуже меня... Не моё дело входить в подробности... Уж вы там сговоритесь со следователями... Они сценарий . знают... им за то и платят... M-м... Есть и такие, что сами этому верят – молодые, глупые. Не завидую обвиняемым, которые попадают им в лапы. M-м... Вы всё ещё не согласны? Вас посадят в зал, набитый народом, там будут дипломаты, официальные шпионы, иностранные корреспонденты, те, которым мы платим, и те, которые получают деньги с двух или с трёх сторон, всё это – сволочь, падкая на такие дела... Вас посадят перед микрофоном, и вы скажете, например, что несёте моральную ответственность за убийство Тулаева... или что-нибудь другое, уж я не знаю... И вы это скажете, потому что прокурор Рачевский заставит вас повторить это слово в слово, и не один раз, а десять... M-м... Он терпелив, Рачевский, как мул... паршивый мул... Вы скажете то, что вам прикажут, потому что вы сами знаете – у вас нет выбора: или повиноваться, или предать партию. Иначе вам придётся перед тем же микрофоном опозорить и Верховный суд, и партию, и Вождя, и СССР – словом, всё и вся, чтобы заявить, что вы невиновны... ах, чёрт, – моё колено... – и хороша она будет в эту минуту, ваша невиновность...
Рублёв молча ходил взад и вперёд по потемневшей камере. Этот голос, то преодолевавший бормотание, то вновь тонувший в нём, осыпал его тёмными словечками, не все они доходили до него, но у него было впечатление, что он идет по плевкам, на него дождём сыпались серые плевки, и ему нечего было ответить Попову – ответ ни к чему бы не привёл: «Значит, накануне войны, перед лицом такой опасности, вы уничтожили кадры, обезглавили армию, партию, промышленность – идиоты вы и преступники?»
Но если б он это прокричал, Попов ответил бы: «Ох, моё колено... M-м... Да, вы, может быть, правы, но разве вам от этого легче? Мы – власть, но и мы ничего тут поделать не можем... И ведь вы не повторите того, что только что сказали, перед мировой буржуазией? Ведь верно? Даже чтобы отомстить за вашу драгоценную голову, которую скоро расколют, как орех?..» Гнусный тип, но как выбраться из этого заколдованного круга, как?
На Попове была старая куртка и помятые брюки. Сложив руки на груди, он продолжал говорить, перемежая речь короткими паузами. Рублёв остановился перед ним, будто впервые его увидел. И он обратился к нему на «ты», не без грусти в голосе:
– Ты, брат Попов, похож на Ленина. Это поразительно... Не двигайся, не меняй положения рук... Только не на живого Ильича, совсем нет. Ты похож на его мумию... (Он разглядывал Попова с задумчивым, но напряжённым вниманием.) Да, ты похож на него, только ты сделан из заплесневевшего камня... ты вроде мокрицы... Твой шишковатый лоб, несчастная твоя бородёнка... бедный, бедный старик!
Искренняя жалость прозвучала в его голосе. Попов тоже смотрел на него с острым вниманием. У него был затуманенный, но и проницательный – опасный – взгляд.