Хиромаса кивнул.
— Я думаю, что вы правы — если я правильно вас понимаю.
Слуга принес кисть, бумагу и тушечницу с уже растертой тушью. Райко прикрыл глаза, сделал несколько вдохов и выдохов, нанизывая мысли — и твердым почерком, китайскими знаками вывел:
«Господину левому Министру,
7-й день 1-й луны 2-го года правления Анва.
Минамото-но Ёримицу, чиновник шестого ранга, начальник городской стражи в Столице Мира и Покоя, почтительно обращается к вашему высокопревосходительству. Будучи назначен на свой пост милостивым заступничеством господина Левого Министра, сей воин со всем усердием и всем искусством, что в нашем роду от отца к сыну передается, делу охраны мира и покоя в столице служил. Увы, грехи в предыдущих рождениях и прегрешения в нынешнем послужили причиной тому, что здоровье сего воина пошатнулось, и он уже не в силах более натягивать лук. Дабы избегнуть позора и не занимать места, которое может занять достойнейший, сей воин коленопреклоненно молит об отставке, желая всем сердцем лишь одного: совершить паломничество в Старую Столицу, где, припав к источнику милосердия Будды, надеется молитвами и постом выпросить избавление от постигшей его болезни. Затем он хотел бы посетить целебные источники в Адзума, где, здоровье свое поправив, с новым рвением намерен служить Государю и вашему высокопревосходительству.
Умоляя о снисхождении к жалкому состоянию своего здоровья, к стопам вашего высокопревосходительства почтительно припадает недостойный отпрыск правителя Сэтцу господина Тада-Мандзю, потомок государя Сэйва и принца Садацуми,
Минамото-но Ёримицу».
Упоминание о луке в виду прошлой ночи, вероятно, смотрелось несколько невежливо, но Райко не очень-то и хотелось быть вежливым.
Странно было, что господин Хиромаса, прочитав прошение, только кивнул. Молча.
— Я покину дворец сейчас, — сказал Райко. — Если господин Левый Министр не успеет мне ничего запретить, мне не придется становиться ослушником.
Хиромаса молча кивнул второй раз.
Посыльный из дворца и посыльный от господина тюнагона застали усадьбу Минамото-но Райко уже пустой. Смотритель усадьбы, непрерывно кланяясь, объяснил, что господин Минамото изволили прихворнуть и, испросив отставки, уехали на воды в Адзума.
…Наутро следующего дня юный Фудзивара-но Митицуна, выбравшись в сад ради обычных потех со своим товарищем и ровесником, сыном Тайра-но Корэнака из Правой внешней стражи, направился по обыкновению в глубину сада, где две усадьбы разделял невысокий плетень. Дама Кагэро жила уединенно, и сад ее был слегка запущен, а плетень пришел в некоторое расстройство. Мальчики пользовались этим, чтобы выбираться друг к другу втайне от родителей и слуг.
— Эй, — окликнул Митицуна своего друга, высунувшись на ту сторону.
Кусты зашевелились — и показался Юкииэ.
— Ты представляешь, — сказал он, теребя бумагу в руке, — этот мальчишка опять приходил и принес письмо!
— Для сестры? — Митицуна быстро протиснулся сквозь дыру в плетне.
— Ну, он-то думает, что для твоей матери, — Юкииэ покраснел отчего-то.
— Давай прочтем.
— Нет, — юноша решительно спрятал письмо за пазуху.
— Да брось ты! Она наверняка будет читать его со всеми прислужницами и сестрами.
— Она не такая, — Юкииэ нахмурился и сжал губы.
— Что значит «не такая?» Все так делают. Моя матушка всегда читает письма вслух, особенно если там красивые стихи. Да и вообще это письмо адресовано ей!
— Если она попросит — я дам.
Митицуна знал: когда его товарищ начинает так смотреть исподлобья — это значит, что он от своего не отступится. Можно было бы попробовать отобрать письмо силой — Юкииэ был и ростом меньше, и более легкого сложения — но это расстроило бы дружбу, чего Митицуна не хотел.
— Ну ладно, — сказал он с притворным равнодушием. — Думаю, ты это делаешь оттого, что сам влюблен в мою мать.
— Ничего подобного! — хрупкий юноша вспыхнул. — Ну хорошо, я отнесу письмо сначала сестре — и если она мне его вернет, прочитаю и тебе тоже.
— Давай, — мальчики пробрались под веранду, и Юкииэ скрылся за перегородками, а Митицуна притаился внизу.
Через несколько минут Юкииэ снова показался — и вид у него был какой-то сконфуженный.
— Послушай, какая песнь была в этом письме, — сказал он: