— Слишком быстр и силен. Кроме того он видит в темноте — а все светильники погасли…
— А слух у вас ками отобрали и только потом вернули?
— Мне нет прощения, — опустил голову стражник.
От людей нельзя требовать больше, чем они могут… — сказал себе Хиромаса, поднимаясь с помощью Нобутады. Все-таки очень больно. Когда перед глазами немножко рассеялось, он увидел проломленную в перегородке дыру, а за ней еще одну. Это я. Это мной. Хорошо, что покои вокруг государевых были загодя освобождены — не зашиб никого…
Но, боюсь, что зря мы позволили Райко идти на этот пир. Будь государем другой человек, он бы обрадовался, что призрака можно ранить, и понял бы, что тот не рискует поднять руку на Сына Неба. Но Рэйдзэй…
Так говорят: сперва человек пьет сакэ, потом сакэ пьет сакэ, потом сакэ пьет человека…
С самого начала все это напоминало скверный сон, когда руки и ноги двигаются сами по себе, губы шевелятся и говорят какие-то слова, а сердце ничего не может поделать со всем этим, только стынет в ужасе: это я? Это все я говорю и делаю?
Ну, если не с самого начала — так с той минуты, когда на пиру появилась «птичья стая», и Райко увидел, какими глазами отец смотрит на Тидори.
Они оба напились слишком рано: отец — на радостях, Райко — от боли в ноге. Так было легче держаться. Впрочем, он остановился на стадии «человек пьет сакэ» — а вот юный Фудзивара Тихару прошел весь путь до конца, и развезло его так, что Мидзукоидори была нужна теперь только для опоры.
Юный Тихару напился столь безобразно, во-первых, оттого что совсем недавно узнал вкус сакэ, а во-вторых, оттого что господин Тада-Мандзю под предлогом примирения все угощал и угощал его.
Хотя Тихару и носил фамилию Фудзивара, он не принадлежал к числу потомков Великого Министра Мотоцунэ, а стало быть — не мог рассчитывать на высокие посты при дворе. Покойный отец его, Фудзивара Хидэсато, был воином и боевым товарищем деда Райко. Размолвка между Тихару и господином Тада-Мандзю вышла из-за должности главы Палаты Умиротворения. Должность эту передавали, как водится, по наследству — а поскольку она требовала человека военного, то передавали в воинской ветви рода Фудзивара. Однако так случилось, что старик Хидэсато умер раньше, чем его сын вошел в возраст. Господин Тада-Мандзю, доселе занимавший только малопочтенные губернаторские должности, ухватился за эту возможность, и хотел выхлопотать должность себе.
Много денег перешло из рукава в рукав, но цели своей господин Минамото-но Мицунака добился лишь наполовину: Татибана Сигэнобу назначил его временно замещающим пост начальника Палаты Умиротворения — до того, как в возраст войдет Тихару.
И вот шестнадцатилетний сын Хидэсато вернулся из Исэ, чтобы вступить в наследство — а господин Левый Министр умиротворил Мицунаку другой должностью, не менее почетной: смотрителя Правых конюшен.
Казалось бы, можно успокоиться — еще одной враждой меньше. Но Райко слишком хорошо знал отца. Мицунака напоил юношу не затем, чтобы примириться с ним окончательно — а чтобы унизить его в глазах старших.
Да он и сам был хорош. Сакэ плескалось в его светлых почти до желтизны глазах; сакэ пило сакэ — и сакэ вывесило язык в сторону хорошенькой танцовщицы. Человек не знал, что она — любовница сына. А если бы человек и знал — сакэ не стало бы с этим считаться.
Трезвый, отец не перешел бы Райко дорогу из-за певчей птички. Ниже достоинства. Пьяный, он не помнил ни о чем, кроме своих желаний. И разве может сын противоречить отцу, чего бы тот ни пожелал? Даже если вместо отца там — сколько-то кувшинов теплого рисового напитка…
Тидори ничего не сказала, когда хозяин вечера велел ей идти после танцев в покои господина Минамото и ждать его там. Даже не посмотрела в сторону Райко. Нечего было говорить и незачем смотреть: сабурико, девушка для развлечений, прекрасно знала свое место.
Бумажные стены сжимались, сжимались… Но бумажные стены могут задавить разве что гусеницу бескостную! А человеку достаточно расставить в стороны локти — и вот уже бамбуковые планки гнутся, трещат, сыплется пыль, рвется бумага — и мир становится много, много просторнее…
Райко забыл, зачем он здесь. Забыл о даме Снежок, о Хиромасе, стерегущем покой Государя, о заговоре, о Богине — обо всем, кроме Тидори, покорно дожидающейся, пока высокий господин соизволит облегчить желудок.
Райко вышел в задние комнаты — якобы в поисках ящика для нечистот. Заглянул в одни покои, в другие — везде стелили постели, служанки дома и приглашенные девицы готовили себя для гостей… Наконец какой-то слуга провел его в покои, отведенные ему и отцу.