— «Простите, простите!» — передразнил владыка Эмма. — А делать с ним что? Куда его девать? Смотрите, паутина еще цела — как я могу его судить?
Райко вгляделся туда, куда показывал корявый черный палец Владыки — и увидел серебристую ниточку, тоньше волоска, растущую из его живота. Разглядеть ее было трудно; если бы она не отражала время от времени алые сполохи, заменявшие здесь солнце — была бы совсем не видна.
— Так гляньте, как она истончилась уже! — затарахтел, оправдываясь, конеголовый. — Вот-вот порвется. Мы и подумали — оно же всегда так бывает, что они побродят-побродят, а паутинка истает понемножку…
— Дурачье! — рявкнул Эмма. — А если не истает, а окрепнет и потянет его обратно? Опять будем потолок чинить!
Нахмурив брови-кусты, он склонил свое огромное лицо к пленнику. Райко с самого начала сотворил земной поклон и теперь решился приподнять голову.
— Кто таков? — рявкнул Эмма.
— Минамото-но Ёримицу, сын…
— Сам знаю, чей сын и чей внук… — Владыка вытянул левую руку — и откуда-то из темноты в нее шлепнулся свиток. — Это что же получается, тебе еще жить да жить… Чего ж тебя нелегкая принесла?
Точно как в сказку попал. В обычную сказку, спокойную, привычную. Если бы не чувство, что здесь ему не место, если бы не люди там, во дворце, не женщина, за чью смерть кто-то должен ответить — так остаться бы здесь и в мир живых больше ни ногой.
— Не ведаю, — кланяется Райко, — слуги вашей милости пришли и привели.
Владыка прищурился — и вдруг брезгливая гримаса исказила его багровый лик.
— Ба, да ты из этих! Ну тогда тебе точно тут не место. Проваливай к своей хозяйке!
И он занес свой грозный жезл в набалдашником из бычьего черепа.
Вот тут-то Райко удивился.
— Простите, но я не понимаю… — начал он.
— Чего не понимаешь, — оскалился быкоголовый демон. — Кровь пил? Плоть человечью жрал?
Райко похолодел.
— Я готов претерпеть за это любое наказание, — сказал он, опуская голову. — Прощения мне нет.
— Ты сначала умри по-людски, а потом поговорим о наказании и прощении! — громыхнул Владыка. — А теперь вон отсюда! Гляди, какая ты важная птица — за тобой и карету прислали!
От пинка могучей ноги Райко пролетел почти до самого выхода из зала правосудия — и, поднявшись, увидел у ворот пылающую повозку.
Слуги держат быка — люди как люди, только в бумажных личинах с прорезями для глаз… И девушка у отрытой дверцы — в алых одеждах… Нет, не в алых. Это в пламени она горит, и повозка ее тоже горит, а набеленное лицо — тоже вроде личины, за которой не разглядеть лица…
— Пожалуйте, господин.
Дочь художника, дочь несчастного Ёсихидэ! Богиня? Но огонь убивает их… Или это был не тот огонь?
— Я не принадлежу им, — сказал Райко. — Она отметила меня обманом, во сне. Господин и владыка, окажите милость, скажите, как мне умереть здесь? Тогда вы сможете судить меня, а у них надо мной не будет власти.
— Если ты и вправду обманут, мне тебя жаль, — раскатился под черными сводами голос Повелителя Эмма. — Но сделать я ничего не могу. Ты принадлежишь ей.
Двое прислужников в черных одеждах — руки и ноги по-паучьи длинны и худы — прытко подскочили к Райко и схватили под локти. У одного из них рассечено было плечо, и голова не держалась на шее, а летела за ним по воздуху, слегка отставая. Так Райко его и узнал.
— Зачем ты так? — удивленно спросил Райко. — Почему ты не умер?
Зарубленный не ответил ничего, и как-то не показалось Райко, что он своим положением доволен. Впрочем, довольные или нет — долг свой они выполнили исправно: зашвырнули Райко в повозку, словно куль.
В первые мгновения он обмер от страха — быть вброшенным в огненный короб, гореть, не сгорая, веками — что может быть ужаснее? Но, оказавшись внутри, он обнаружил, что огонь не обжигает, не греет и даже не перекидывается на него. Пылало платье девицы, волосы трещали и осыпались на ее голове — но росли они быстрее, чем пожирал их огонь, и плоть, видная сквозь прорехи в несгорающей ткани, обновлялась с каждым мгновением.
Может быть, ей тоже не больно? Или она привыкла?
Но она все равно должна помнить, как горела тогда, в первый раз. И министр Хорикава назвал это — справедливостью и уроком…
— Благодарю вас, господин, — тихо сказала дочь художника.
— За что? — удивился Райко.
— За ваши чувства. Ваша жалость и ваше сочувствие искренни.
— Но почему вы остаетесь здесь? Или не можете уйти?