— Предательство и подлость, как обычно! — с челюстей паучихи что-то закапало в огонь, потянуло смрадом. — Лживая песня! Вы узнаете ее, дети мои? Вы помните, как они нас убивали? Разорвите потомство предателя! Напейтесь его крови!
— Назад! — властный голос Сэймэя остановил прянувших было к нему цутигумо. — Что у тебя за тяжба с нами, великая богиня? Разве люди Ямато не твоей крови?
— Вы предали меня! Все предали меня!
— Назад! — Сэймэй сделал какое-то движение пальцами, и в его ладони засиял яркий свет.
Цутигумо шарахнулись назад, паучиха зашипела, попятилась — и… превратилась в женщину. В этом облике она, пожалуй, была еще неприятней, чем в паучьем. Ее тело оказалось раздутым трупом, опаленное лоно сочилось гноем, а из всклокоченных волос торчало нечто ужасное, похожее то ли на краба, то ли на освежеванного младенца — с восемью ногами и сморщенным личиком. Еще двое таких же сидели на плечах, двое — впились в груди, двое цеплялись за раздутые ягодицы и один копошился меж бедер.
— Почему вы, — Сэймэй поиграл своим блистающим оружием, оно чуть поумерило ослепительный блеск, и Райко увидел, что это просто шпилька для шапочки, — так боитесь серебра?
Богиня-чудовище, не сказав ни слова в ответ, снова зашипела.
— Поторгуемся, — сказал Сэймэй, — Я не пытаюсь всадить это вам в глаз, госпожа богиня, а вы в благодарность отпускаете меня и этого юношу.
— Нет! Он наш — он ел человеческую плоть и пил человеческую кровь. И он знал! Он наш! И ты наш! Не принадлежи ты мне, ты бы умер, не родившись. А ты выбрал жизнь, мою жизнь! Вы мои должники — навечно!
— Я бы умер, родившись, не забери меня отец, — спокойно сказал Сэймэй. — Я ведь знаю о ритуале. Знаю, кого должна принести в жертву женщина, избранная тобой.
Дочь художника снова вскрикнула — и разрыдалась, закрыв лицо рукавом.
— В этой стране каждое рисовое поле удобрено трупами младенцев, которых выбрасывали, чтобы не плодить лишние рты! — ответила богиня. — Вам ведь легче выбросить ребенка, чем отказаться тешить свой корешок. Что ж, я хотела этой жертвы — младенец мужского пола должен был умереть. Но девочек вы убиваете просто так. Продолжим нашу тяжбу, Сэймэй из рода Абэ?
— Продолжим. Никто не говорит, что люди — добры. Никто не говорит, что они совершенны. Но к тому злу, что они творят от нищеты, от голода, от глупости, по злобе, ты добавляешь свое — бессмысленное, ненужное — из мести. Ты требуешь справедливости — но не твои ли слуги убивали женщин на улицах? Ты требуешь справедливости — но тот, за кем я пришел, не прерывал жизнь женщины, чью плоть отведал, — это сделали твои люди и твоим именем. Ты нарушила право, когда начала мстить невинным, и у тебя его больше нет. А сила на моей стороне.
— Справедливость? — богиня раздельно, по слогам, произнесла китайское слово «сэйги». — Право? Не знаю я, что это такое. Не тащи ко мне слов из чужой страны, недочеловек-недобог. Вы и так натаскали сюда много скверных чужих слов и много злоучений. Пять постоянств, семь добродетелей, три сокровища Будды! Святость, грех, долг и прочая шелуха. Склонились перед людьми запада, перед богами запада — и забыли прежние времена, когда мы были просто собой!
— Вы были дикарями, — сказал Сэймэй. — И вам пришлось в конце концов склониться перед другим племенем дикарей — более сильным и беспощадным. Однако прошло время, и те дикари поняли, что невежество — всего лишь слепота, а не блаженство. Они выбрали знание. Они выбрали закон. Они выбрали искусство.
— Они выбрали ложь! — оскалилась женщина-паучиха. — Все эти ваши заморские слова лгут! Искусство? Знание? Закон? Посмотри-ка туда! Кагуцути!
Огонек над алтарем поднялся, повинуясь указанию богини-матери, поплыл вверх, к своду… Райко и Сэймэй подняли глаза вслед за ним — и увидели в путанице паучьих тенет сморщенное тело. Руки и ноги жертвы иссохли, ребра туго натягивали кожу над ввалившимся животом — но по тому, как они вздымались и опадали, было видно, что эта жертва богини жива. Огонь поднялся выше, осветил лицо старика, отразился в исполненных муки глазах…
— Вот он, — полным довольства голосом произнесла богиня. — Господин Фудзивара-но Мотоцунэ, Великий Министр Хорикава, большой любитель знания, закона и искусства… Особенно же искусства, правда, дитя?
Дочь художника улыбнулась нехорошей улыбкой.