— Там пришел какой-то, — доложил Вилли, — хочет с тобой поговорить.
Равенсбург уже привык к этому «ты». Вилли не умел говорить иначе.
— Кто он? Как выглядит?
— Какой-то японский офицер, — без всякого уважения объяснил Вилли. — Пустить?
Равенсбург кивнул и застегнул пиджак, прикрывая повязку. Вошедший оказался начальником японской контрразведки. Полковник Одзаки поклонился и начал разговор в обычной японской манере.
— Мои сотрудники и я были счастливы узнать, что наш уважаемый друг в этой тяжелой аварии избежал опасных повреждений. Мы надеемся, что благодаря искусству немецкого врача вы скоро снова будете совершенно здоровы.
Равенсбург поблагодарил, предложил Одзаки сесть и велел подать сигареты и вермут. Однако полковник отказался: он был некурящим и непьющим.
— Разумеется, очень неприлично, — извинился он, — тревожить вас в вашей квартире, тем более что вы нуждаетесь в покое. Но дело, ради которого я пришел, очень срочное. Поэтому прошу прощения, если без предисловий перейду прямо к цели моего визита.
Равенсбург насторожился. Каждый хорошо воспитанный японец должен примерно четверть часа говорить о пустяках, прежде чем перейти к делу. Если его гость пренебрег принятыми формами этикета, значит, дело действительно очень серьезное.
Беседы с полковником никогда не доставляли Равенсбургу удовольствия. Одзаки относился к тому типу японцев, которые не в силах избавиться от определенных привычек. Полковник, особенно в присутствии иностранцев, чувствовал себя скованно и пытался побороть эту скованность чрезмерной деловитостью. Это делало беседы с ним чрезвычайно трудными, тем более для дипломата, привыкшего даже о серьезных вещах говорить с улыбкой.
— Я к вашим услугам, Одзаки-сан, — сказал Равенсбург.
— Тогда я позволю себе задать вам один вопрос: в чем состоит деятельность господина доктора Зорге в германском посольстве?
Вопрос Одзаки поразил Равенсбурга. В списке дипломатов черным по белому было написано, что Зорге является начальником отдела информации.
Равенсбург так и ответил японцу, напряженно ожидая, что за этим последует.
— Правильно ли, — продолжал тот, — что господин Зорге до войны не служил в министерстве иностранных дел и что он вообще не был чиновником? Действительно ли он сотрудничал в крупных газетах Германии?
— Верно, — подтвердил Равенсбург. — Он один из самых наших талантливых журналистов и, пожалуй, лучший знаток Дальнего Востока. Зорге уважают в посольстве, он относится к тем немногим внештатным сотрудникам, которых ценят даже кадровые чиновники.
— То, что он хороший знаток Восточной Азии, — улыбнулся Одзаки, — в этом нет сомнения. Я понимаю, почему его превосходительство господин посол выбрал Зорге для поста начальника отдела информации. Смею ли я спросить, как это произошло?
Разговор начал принимать оборот, который не нравился Равенсбургу. Собственно говоря, Одзаки не имел права интересоваться внутренними делами посольства. С другой стороны, не было оснований не ответить на вопрос.
— Отдел информации посольства, — объяснил Равенсбург, — создали с началом войны. Возникла необходимость давать японской прессе сведения, проверенные немецкой стороной. Сейчас этот отдел приобрел первостепенное значение: военные действия против России лишили нас сухопутных связей.
— Ясно, — кивнул Одзаки, — совершенно ясно. Как я слышал, господин посол сам сделал этот отличный выбор.
— Он поддержал его, — сдержанно подтвердил Равенсбург, затем несколько любезней добавил: — Господин посол питает к доктору Зорге особое доверие, они давно знают друг друга.
Одзаки положил серые форменные перчатки, которые до этого держал в руках, на стол перед собой.
— В такое время особенно важно, когда на ответственный пост назначается человек, которому можно полностью доверять.
— Насколько я понял из ваших слов, — сказал Равенсбург, решивший наконец узнать, ради чего пришел Одзаки, — вы разделяете то глубокое уважение, которым повсюду пользуется доктор Зорге.
— Несомненно, доктор Зорге — примечательная личность, — уклонился от прямого ответа японец. — Тем более странно, что такой заслуженный человек до сих пор не зачислен в штат министерства иностранных дел Германии.
«Ну, уж это совсем не твое дело», — подумал Равенсбург, ломая голову над тем, как бы повежливей дать понять полковнику, что этот разговор ему неприятен.