Как мне рассказали, этим летом перед возвращением в Ханкалу бережливый и очень рачительный "пан майор" Каменнюка решил забрать с собой обратно мину ОЗМку, которую он лично установил на подходах к месту забазирования… Чтобы перекрыть опасные направления… И потом ему эта же мина понадобилась вновь… Но снимать её собственноручно Каменнюка не пошел, а отправил этого разведчика… Который даже не был минёром… В конечном итоге… От малоизвестного мне русского солдата остался лишь один правый ботинок… Который и привезли в батальон… Чтобы затем, вместе с дополнительным песчано-гравийным балластом отправить домой.
И этот каменнюкинский тост… "За солдата!"… Лично мне показался не только кощунством над памятью погибшего по его вине разведчика… Не только глумлением над ни о чем не подозревающими родителями покойного… Но и откровенной издёвкой над всеми здесь присутствующими российскими офицерами и прапорщиками… Мол, хоть вы все и знаете отлично про этот случай, но никто из вас даже не осмелится возразить мне - заместителю командира батальона, а тем более не выпить!… Так ведь?!… Вот то-то же.
А может быть это ставший привычным цинизм нынешнего бытия… Когда все дружно делают вполне приличный вид… И ничего они не знают… И ни к чему они ни при чём… Так… Просто находились рядом… Ну, слышали о чем-то… И что с того?!… Подумаешь!.
- "А ведь и ты встал со всеми! И выпил!… Приспособленец… - стало уличать меня какое-то внутреннее чувство, которое впрочем тут же получило должный отпор от другого своего сородича. - Я мог бы отхлебнуть и компота! Для создания видимости… Но я выпил горькую водку… За память о том самом солдате!… Так и не вспомню его никак…"
Такая двойственность не так уж и редка… Внешняя невозмутимость и благочинность - с одной стороны… А с другой… Внутренние сомнения, безмолвные упрёки в лицемерии… Или же откровенные угрызения совести по поводу печальных итогов негласного двурушничества… И сообщничества.
Ведь нас столько долгих лет старательно приучали "не высовываться"… Да и теперь… Современная жизнь устанавливает свои, более жесткие и очень жестокие правила… И подавляющее большинство так старательно пыталось соответствовать такому модному образцу нового россиянина… Беспощадного и безжалостного, жадного и циничного, хитрого и наглого… Эдакого завуалированного зверя, уже заклейменного дьявольским знаком!.
Лично меня такие твари уже успели хорошенько погрызть… И всё же я не стремился уподобиться им… Пусть мне живется гораздо труднее, но зато я не собираюсь выстраивать своё карьерное благополучие за счет чьих-то жизней.
Пора было уходить, чтоб не потянуло дальше… Заметил удивленный взгляд Юры в тот момент, когда я медленно выбирался из-за стола, осторожно переступая через лавку… И мне пришлось объясниться.
- Я в карауле! Поздравляю!
Ответный кивок головы именинника оповестил меня о полном понимании данного служебного обстоятельства.
На этом все формальности были соблюдены и я с облегчением покинул разгоревшееся застолье. Пора было и честь узнать… Уже в караульном помещении я доел прихваченный с этого праздника жизни спелый банан и закинул шкурки в пылающую печку. На обратном пути я сильно продрог в одном камуфляже и теперь хотелось согреться у жаркого огня. В открытую дверцу иногда выскакивали длинные языки пламени и совсем немного дыма да шальных искр. Согрев ладони, я энергично растер ими руки и затем вернулся за свой столик.
На освободившееся место у печки тут же подсел караульный из бодрствующей смены и закинул в топку толстое полено.
- Зачем? Там ещё те не прогорели? - равнодушно сказал я расточительному истопнику.
- Углей будет побольше… - ответил он, захлопнул дверцу и обернулся ко мне. - А можно вопрос, товарищ старшнант?
- Ну, давай.
Вообще-то я уже раскрыл свою офицерскую сумку и даже достал из неё тетрадь, чтобы сейчас заняться письмом. Но его можно написать и попозже.
- А вы случайно не знаете, сколько наших солдат погибло в Чечне? - спросил караульный.
Этот вопрос интересовал очень многих… По средствам массовой информации вперемежку с репортажами об очередных зверствах российских военных по отношению к мирному чеченскому населению передавались видеосъемки со взрывающимися танками и БМПешками, на фоне которых встревожено-обрадованные дикторы сообщали о неисчислимых потерях "федеральных войск"… Стремление журналистов к независимости и самодостаточности уже перехлестывало через край. Они уже воображали себя глашатаями всемировых телеинформационных сетей, для которых ужасающая российская действительность является всего лишь очередной картинкой со звуком… Хотя все они по-прежнему сидели в своих студиях всё на той же Останкинской телебашне.