Как ни странно, процесс трансформации ему понравился. Перетекание в отражение напомнило поездку на американских горках. Тот момент, когда вагон разгоняется на спуске и попадает в яму. Сердце замирает, ухает куда-то в желудок, яйца поджимаются, и становится немного щекотно и весело.
В память яркими вспышками ворвались отрывки его жизни в детстве и юности. Не лучшие из воспоминаний, но этот видеоряд казался весьма уместным, учитывая происходящее.
Отец со шнуром от удлинителя. Ведь ремнём бить не так больно. Куда больнее тонкие вспарывающие кожу удары пластиковым проводом. Он до сих пор помнил секунду свиста в воздухе перед тем, как боль пронзала его тело. Руки, ноги, зад, один раз даже лицо. На правой скуле внизу до сих пор виднелась белая полоска шрама. За что бил? Да, за всё подряд. За непомытую посуду, за разбросанные вещи, за уроки, за то, что на работе у отца не ладилось или просто встал не с той ноги. По мнению отца только так из ребёнка можно было сделать настоящего мужчину, который терпит боль и никогда не плачет.
Но больше всего отец его бил, за то, что вступался за младшего брата. Тот совсем не умел держать удар, сразу плакал. А это бесило отца ещё сильнее. Да и его самого тоже бесило. Он не мог смотреть как младший забивается в угол, рыдает как девчонка, просит простить. За что простить?
В школе было тоже самое. Младший позволял себя обижать, позволял издеваться над собой. Старший пытался его защищать, получал сам, но никогда не хныкал. Слабость младшего брата у него вызывала не жалость, а отвращение. Лет в одиннадцать он осознал своё презрение к слабости и к тем, кто нападает на слабых. Он понял, что мальчишки из старших классов, которые ходят кучкой и пристают к малолеткам, хуже самих малолеток.
Это была обычная рутинная ситуация: к младшему брату прицепились десятиклассники, трое. Толкали, обзывались, всё как обычно. На старшего тогда что-то нашло. Он увидел страх в глазах брата и эти тупые, весёлые рожи, за которыми скрывался тот же страх, неуверенность и желание хоть как-то, хоть за счёт кого-то почувствовать призрак уважения к самому себе. У него сами собой сжались кулаки. Ярость и презрение — всё что он тогда почувствовал. На брата ему, в общем, было плевать. Навязанная ответственность, не более того, тут сыграл свою роль принцип. Моё — не тронь!
Он схватил обломок кирпича и накинулся на них с рычанием. Они не сразу поняли, что происходит. Тому, что держал брата за грудки досталось кирпичом по затылку, второй, что стоял рядом, получил тем же кирпичом по ноге и с воем отскочил в сторону. Старший даже услышал, как что-то хрустнуло и усмехнулся. Ему понравилось их бить. Третий хотел было защитить товарищей и уже сделал шаг в сторону заварушки, но старший только глянул ему в глаза, тот сразу же замер, потом развернулся и сбежал. Старший даже почувствовал досаду, что сможет отлупить только этих двоих. Теперь, спустя годы, он понимал, что именно тот парень увидел в лице обезумевшего мальчишки, который на голову был ниже него. Старший не разбирал куда бить, он озверел. Он бы наверное не прекратил колотить тех двоих, если бы младший тогда не вцепился в его руку, с благодарностью заглядывая в лицо. Он отступил, тяжело дыша, а потом оттолкнул брата и буркнул:
— Да отстань ты.
Ещё он вспоминал, как отец водил его на охоту. Только его, потому что младший считался слабаком и девчонкой. Честь пойти в лес с ружьём всегда выпадала старшему. К тому же, он как никто умел выслеживать зверьё, подмечал следы, особые места и запахи. Умел двигаться бесшумно, словно и он был зверем. Но сам никогда не убивал, как отец ни пытался его заставить. Ему это было не только неинтересно, но и противно. В каждой загнанной зверушке он видел своего младшего брата, видел слабость, беспомощность. Какой смысл? Он не понимал этого удовольствия — уничтожить неразумное, беззащитное существо, которое не в состоянии дать отпор. Ему не нравилось убивать животных не потому, что он их жалел, он просто не испытывал удовольствия от этого. В отличие от отца, который ликовал после каждой загубленной им жизни.
Куда приятнее было бы убить кого-то, кто осознаёт своё жалкое существование, кого-то, кто считает себя венцом природы и думает, что мир принадлежит ему. Показать самодовольному хомо сапиенсу, где на самом деле его место. И однажды, когда он вырос достаточно, чтобы дотянуться кулаком до отцовской челюсти, он показал, что значит для него быть мужчиной. Бить того, кто сильнее, одержать победу над тем, кто считает себя лучше. В этом настоящий азарт и смысл. Правда, до сегодняшнего дня ему всё ещё не посчастливилось отнять жизнь у кого бы то ни было. Совесть, моральные принципы, опасения насчет наказания — то, что раньше удерживало от подобных поступков, теперь осталось в светлой половине, той, что стояла напротив зеркала и озиралась по сторонам с блаженной улыбкой счастливого идиота. Внешне — его идеальная копия, но вовсе не он сам.