— Бедность большая, — заступился за них Ландик.
— Да, но на патефонные иголки у них хватает… Банда негодяев! — кипятился Петрович. — Вот напишу под звонком: «Не входить!»
— А они опять испортят замок, — бесстрастно вставила жена.
— Того, что будет стоить замок, тебе хватит подавать на целый год, — высчитала Желка.
— Если б ходили только обыкновенные нищие! — не сдавался отец. — Куда хуже «господа нищие».
Он поведал, как ненавидит их.
— Признаться, обычные нищие мне просто неприятны. Не потому, что я стыжусь пропасти между нами: я хорошо одет, а нищий в лохмотьях; я жизнерадостен и здоров, а он угрюм и хил; у меня — скромные доходы и скромная должность, а он обречен существовать на жалкие геллеры. Не в этом дело, к этому общество привыкло, так уж ведется испокон веку. Но когда в переднюю входит нищий, у меня такое чувство, будто в кабинете развесили грязную половую тряпку или вдруг потянуло мазутным смрадом с берега Дуная, кто-то брызнул чернилами на мои белые брюки. Скорей выкинуть грязную тряпку, закрыть окно, сбросить брюки! Восстановить нарушенную было гармонию, избавиться от вони, грязи, пятен! Прочь, прочь, грязный нищий, пока ты не натряс вшей и блох, не занес какой-нибудь заразы!.. Я испытываю эстетически-гигиенический порыв, а не пренебрежение, не безразличие к бедности; ты смотришь в зеркало, где отражена несправедливость распределения имущества и доходов, здоровья, жизнерадостности и прочих жизненных благ.
«А ты, брат, оказывается, циник! — подумал Ландик. — До чего отвратительны богачи!»
— Нищенствующие интеллигенты, нищие «господа» куда хуже.
— Им надо больше давать, — иронически вставила пани Людмила.
— Не в этом дело, — Желке было немножко стыдно перед Ландиком за отца и хотелось рассеять дурное впечатление от его слов. — Отец не жадный, но любит поворчать. Подавая, злится на себя же: зачем дает? Но по доброте душевной иначе поступить не может. Злится на себя, ругает себя за слюнтяйство, за то, что позволил ограбить себя, раздеть, обобрать. Он начинает кричать: «Паразиты! А я, болван, даю им! Тряпка, отказать не умею!» Но только после того, как те уйдут. Не так ли, папа?
— Нет, когда захочу, не даю.
— Всегда даешь.
— Нет, не всегда.
— Наконец, он велит никого не пускать к себе, — неумолимо продолжала Желка. — И тут является агент с книгами. А кто в конторе знает, что он агент? Книг не видно, они в толстом портфеле. Пан адвокат мысленно потирает руки, мол, вот и солидное дело, солидное, как и портфель клиента. Но тут посетитель достает иллюстрированный каталог книг, и тогда обнаруживается, что он явился всучить книжные новинки. Отец, только откровенно, что ты говоришь в этом случае?
— Ну, что книги мне не нужны, — хмыкнул Петрович.
— И что?
— Он, конечно, не слушает и гнет свое, — взял слово адвокат, — разливается соловьем о книжных новинках. «…Гениальное произведение… Переведено на все языки… Сенсация… Потрясла весь мир… Ниспровергает все авторитеты общества…»
— А ты что ему на это? — не унималась Желка.
— Что сенсации меня не трогают, я не желаю, чтобы мир трясли и разрушали. Руины меня не устраивают.
— Ах, купите все-таки… — проскулила Желка тоном торгового агента.
— Отстаньте, мне не нужно и я не хочу…
— Извольте лишь взглянуть. Вас это ни к чему не обяжет.
— Оставьте меня в покое. Я не в состоянии прочитать книги, которые у меня уже есть, для этого мне понадобилось бы десять пар глаз! Заходите, когда в сутках будет хотя бы сорок восемь часов.
— Отлично, — захлопала дочь в ладоши, — ты очень естественно играешь. Но в конце концов, — она повернулась к Ландику, — отец все-таки покупает книги!
— Не покупаю! Прошлый раз я спросил у агента, сколько он получает с заказа…
— И дал ему?
— Да.
— Вот видишь, Яник, — книгу не купил, а комиссионные агенту заплатил. А потом кричал у себя в канцелярии: «Не впускайте ко мне торговых агентов!» Правда, отец?
Засмеялись все, кроме Людмилы.
— Это понятно, — заключил Ландик, — для дядюшки одна минута дороже всей литературы. Чтобы поскорее избавиться от посетителя, который мешает работать, он идет на все, — работа ведь намного важнее.
Петрович молча кивнул.
— А как получилось с поэтом, отец, расскажи Янику.
— А-а, с тем… Этих много, — с готовностью откликнулся он. — Забавно вышло, — хохотнул Петрович. — К беллетристике я отношения не имею, а к поэзии тем более, но меня посещают и поэты. Надумает студент поправить свои дела, перепишет каллиграфическим почерком свое творение экземплярах в десяти и — пошел обходить наиболее известных мегаломанов, каждый раз заявляя: «Это стихотворение я посвятил вам». И ты вытаскиваешь пятерку и даешь ему. Пятью десять — пятьдесят, вот и наскреб поэт полсотни. Будет и на обед, и на вино, и в кафе сходить. Другой переплетет десяток стишков в книжечку и — айда к тем же тщеславным чудакам. Торгует, бедняга, своими стишками, чтоб заработать на обед. Один из них, не отличаясь чрезмерной скромностью, заявил, что вся наша литература ничего не стоит, не вошла, мол, в сокровищницу мировой литературы. «Надеюсь, теперь войдет благодаря вашей книге? — спрашиваю его. — Отчего бы вам ее не издать?» — «Издателя не найду, — отвечает. — Все хотят печатать старых авторов, дребедень всякую». Дал я ему десятку. Вот она, наша литература, которая связывает нас с миром!