— Приходит ко мне сегодня учитель, редактор журнала, — типография отказала в кредите… Ему деньги нужны…
— Это в краевое управление…
— В краевое-то в краевое, но только ему деньги вынь да положь… «Вы, — говорю, — ошиблись дверью, — и почесываю ручкой за ухом, — деньги мне и самому пригодились бы». А он — я денег и не прошу. «Слава богу, — смеюсь я, — понапрасну бы утруждали себя». — «Я прошу о ничтожной любезности». — «Пожалуйста». Он обращался к одному своему приятелю, состоятельному человеку, чтобы тот поручился за него по векселю на пять тысяч крон. Приятель покачал головой и похлопал его по плечу: «Нет, дружок, вексель я не подпишу, но дам добрый совет, цена ему грош, но он дороже десяти моих поручительств. Сходи в краевое управление, отыщи там доктора Ландика и упроси его замолвить словечко перед паном депутатом Петровичем».
— Передо мной то есть? — Петрович указал на себя.
— Совершенно верно, дорогой дядюшка.
— Ну вот, опять я.
— Смотрю на него — в своем ли он уме? У меня, верно, был очень глупый вид, потому что учитель с сомнением в голосе переспросил: «Имею счастье говорить с паном Ландиком?» — «Ну да, я Ландик». Он и начал: не буду ли я так любезен попросить вас, дорогой дядюшка, намекнуть при случае о нем пану депутату Крокавцу, а тот, в свою очередь, чтобы намекнул пану депутату Кореню, референту по делам культуры, чтобы краевое управление посодействовало. «Пан Петрович, — говорит он с восторгом, будто я сам этого не знаю, — имеет большое влияние. Что захочет, все сделает. Если б он замолвил за меня одно маленькое словечко! А вы, пан доктор, как родственник, подскажите ему». Что вы скажете, дорогой дядюшка?
— Прими мои поздравления! Что ты ответил?
— Я оскорбился — чего он из меня дурака делает?! «Как вы себе это представляете? Я — мелкий чиновник, моська, пешка, так сказать, и ничего больше». А он свое — мосек-то и берут на руки, у вас, мол, большие связи, — и закатывает глаза, — а пан депутат, если вы ему скажете, может и пану министру просвещения позвонить по телефону, тогда и министр поддержит. «Я сам за себя похлопотать не умею, — доказываю я этому бедняге учителю, — обратитесь непосредственно к пану депутату». — «Я не имею счастья быть с ним знакомым». — «Представьтесь». — «Нет, нет, это невозможно — ввалиться к депутату, как в пивную. — И улыбается: — Я понял, конечно же, вы — доктор Ландик. Мой приятель предупредил, что вы — человек скромный, будете сопротивляться, отнекиваться, мол, вы пешка, и с вашей стороны было бы просто беспардонно соваться к депутату, но ты, говорил приятель, не смущайся, знай упрашивай; он тебе скажет, что именно будучи родственником не может злоупотреблять добротой пана депутата, но ты не отступай. Он скажет тебе, что для пана депутата его слово ничего не значит, а ты знай проси. Он согласится, он добрый. Вы же тот самый доктор Ландик, и я вас прошу, пан доктор, пан главный комиссар, пан советник…»
Ясно: приятель, лишь бы отказаться от поручительства, разыграл учителя. А я не мог взять и выгнать солидного человека, педагога, редактора. В том, что он учитель, я не сомневался: так наивны, доверчивы и непрактичны в достижении цели могут быть только педагоги. Я решительно отказал ему. Он сразу приуныл. «Может, вы будете так любезны и дадите хоть записочку к пану депутату?» Но для меня все было так странно и неприятно, даже оскорбительно, хотя и смешно.
— Ты не дал ему даже записки? — поразился Петрович.
— Мог ли я утруждать вас, дорогой дядюшка? У вас и без того столько забот! К тому же в этой просьбе мне виделось что-то обидное — не для вас, а для себя, для этого учителя.
— Это ты зря. Люди, как рыбы, хватаются за любого червяка. Уж записочку мог бы и дать.
— Да это не первый случай, с учителем-то. И до него приходили ко мне насчет квартиры, денежного вспомоществования, — какие дают учреждения своим служащим, — повышения в чине, концессий, и всякий раз просили, чтоб я замолвил за них словечко перед вами, дорогой дядюшка. Бог знает кто им наговорил, что я вхож в вашу драгоценную семью. Клянусь, я никогда ни перед кем не хвастал влиятельной родней. Но люди разнюхают, и теперь за ними дверь не закрывается.
— Надеюсь, ты не стыдишься нас?
— Помилуйте!
— За то, что ты ни о чем не просил, ставлю тебе на вид, — развеселился дядюшка. — Но ты особенно-то не роняй себя. Нынче всякий норовит казаться значительнее, чем есть на самом деле. Любая травинка думает, что она выше всех, а любая козявка — что она сильнее всех.
— Только не я.
— Как зовут твоего педагога?
— Я не знаю его фамилии.