Он подбирал колосок к колоску, складывал, связывал их в снопики, чтобы потом, во время хождений по городам и деревням, было что молотить перед избирателями.
Когда Радлак доложил Петровичу о своем разговоре с председателем партии, тот так обрадовался, что тотчас же открыл бутылку коньяку и зажег все двенадцать лампочек люстры.
— Старик очень хвалил тебя, — рассказывал Радлак, потягивая коньяк. — Мол, всем нам следует брать с тебя пример. И щедрость твоя известна повсюду. Ты никому не отказываешь, всем помогаешь, и каждый твой шаг приносит нам голос…
— Сколько? — понял намек адвокат.
— Это зависит от результатов переговоров с радикалами. Чем дороже они запросят — тем больше, чем дешевле — тем меньше. Если они объединятся с нами задаром, ты, глядишь, и не понесешь урона, но партии это может стоить одного или двух мандатов.
— Не моего, конечно? — с замиранием сердца уточнил Петрович.
— Само собой… Твое здоровье! Мне еще надо газеты просмотреть, — заторопился Радлак.
— Погоди, успеешь. Пан председатель, значит, сказал, что вы должны брать с меня пример?.. А еще что?
Ему хотелось снова услышать о себе лестные слова, с подробностями.
— Что ты самый дельный из всех.
— Так и сказал — самый дельный?
— Так и сказал.
— А еще?
— Что только на тебя можно положиться.
— Еще вопрос…
— Последний.
— Он сказал, что только на меня можно положиться?
— Да.
— Гм! А ты что?
— Согласился.
— Выходит, я должен отправляться на переговоры?
— Да.
— А каким тоном это было сказано? С жаром или с прохладцей?
— Он прямо кипел.
— Что я самый дельный?
— Угу!
— И самый достойный?
Они выпили.
Радлак еле вырвался.
На радостях Петрович хлопал себя по бедрам, а пряча бутылку коньяку в тайник, отхлебнул прямо из горлышка. Потом уселся за письменный стол и погрузился в расчеты, даже не погасив люстру. Может он, в конце концов, устроить себе раз в жизни иллюминацию?!
У Петровича чесался язык похвастать жене, и приходилось то и дело прикусывать его, чтобы не проболтаться.
К концу недели кончик языка до того разболелся от постоянного прикусывания, что Петрович не выдержал.
На субботу было назначено обсуждение кандидатур. Когда он собирался в клуб, часов около семи вечера, и жена спросила, куда это он отправляется перед самым ужином, — Петрович, обняв ее, пощекотал под лопаткой и таинственно произнес:
— Ужин не готовь. Иду на поминки!
— Боже! По ком поминки? Кто умер?
— По многим. Массовые похороны!
— Автомобильная катастрофа?
— Нет. Политическая.
— Казнь?
— Нет, будут составляться списки кандидатов.
— Тьфу! Как же я напугалась!
— Чего пугаться? Видишь, я смеюсь.
— А чего ты тащишься на ночь глядя?
— Политика — ночная птица.
— А вы — сычи.
— Там будут и летучие мыши; им придется повесить голову, ну, а мы их просто повесим вверх ногами, — он самоуверенно выпятил грудь. — Мы, новые, и вправду немного похожи на сычей — накликаем смерть старым. — И шепотом добавил: — Я наверняка буду депутатом.
— Ты уже депутат.
— Я депутат здешний, в крае, а стану парламентским! И вообще представителей края не следовало бы называть депутатами. Это титул не для них… Я надеюсь, ты проголосуешь за меня.
Он шутливо зондировал почву. Жена тоже отшутилась:
— Едва ли. Ты ведь знаешь, что я радикальная патриотка.
— С каких это пор? — Ответ поразил его. Петрович разочарованно взглянул на жену.
— Ты не знаешь? — с упреком вымолвила она. — Всю жизнь, и останусь такой до конца.
— Я тебе запрещаю! — он приложил палец ей к губам. — Даже в шутку не произноси этого при мне, а особенно — при чужих! Скомпрометируешь меня, испортишь мне карьеру. Я пользуюсь доверием у Фарнатого и только что получил через депутата Радлака поручение разбить радикалов, если не удастся перетянуть их на свою сторону.
Он потряс кулаком.
— Пусть только не объединятся! Я их разорву на части, растопчу эту никчемную партийку рутинеров. Жабы патриотические, скажите пожалуйста! — невольно вырвалось у него.
Жена заступилась за слабейших.
— Слоны топчут лягушек, — съязвила она, — вот зрелище! Такая могущественная партия обрушивается на самую крошечную! Девинская крепость — на червяка! Не верю!