«Неужто и городские советники надеются стать кандидатами в парламент? — подумал Петрович, ободрившись после таинственного намека Радлака. — Я-то определенно буду», — с ликованием заключил он.
И тут к нему обратился Рубар.
— Тебя включают в списки? — ехидно задал он невинный на первый взгляд вопрос.
— Где там! На это хватит других. А тебя?
— Нет. Это занятие не по мне. Я еще в солдатах возненавидел муштровку.
«Так я тебе и поверил», — ухмыльнулся про себя Петрович.
— При чем тут муштровка? Депутат — это генерал, который приказывает, — поделился своими соображениями Жалудь, — к тому же быть законодателем — большая честь!
— Заблуждаешься, это не честь, а адская каторга, — возразил Рубар, — и депутат не генерал, а дрессированная цирковая лошадь. За барьер арены — не смей, знай гарцуй по кругу, не то горе тебе! Щелкнет бич, завопит публика. Попробуй только перепрыгнуть барьер, брыкнуть, закусить удила! Сразу превратишься в подлого, ненадежного деятеля. Предстанешь перед судом и лишишься столь приятного доверия избирателей. Голосовали за тебя сто тысяч человек, а отберет мандат один президент с дюжиной присяжных.
— Недрессированной лошади на арене делать нечего, — попытался сострить Петрович.
— А я не хочу быть дрессированной лошадью, — махнул рукой Рубар.
— Новых много войдет в список? — осведомился Жалудь.
— Почти сплошь новые, — удовлетворил его любопытство Рубар. — Вот один из них, — он кивнул на Петровича.
— Что вы, я ничего не знаю! — защищался Петрович.
— Ну, ну, всё мы знаем, — застенчиво вставил Семенянский и отвернулся.
Разговор перешел на выборы, возможные сюрпризы и передвижения. Тут к ним снова подошел Радлак, на этот раз в сопровождении молодого приземистого господина с гладко зачесанными белокурыми волосами, в коротком облегающем пиджаке и широких брюках гольф. Из его нагрудного кармана торчала газета «Хозяин» и три ручки. Бритое круглое лицо молодого человека выглядело озабоченным.
— Тоже кандидат? — заподозрил Петрович.
— Кто здесь не кандидат! — кивнул ему Рубар.
Но Радлак рассеял их тревогу.
— Пан Микеска — наш окружной секретарь из Старого Места, — представил он. — С плохими вестями. Член нашей партии Розвалид, директор банка, пытался застрелиться.
Присутствующие не знали Розвалида. Окружив Микеску и Радлака, они полюбопытствовали, что и почему, но в общем приняли новость равнодушно, рассудив, видимо, так: коли директор банка стрелялся — значит, воровал, а воровал — пусть себе стреляется! Вор и не заслужил иной судьбы. В душе они даже попеняли Радлаку за то, что он назвал Розвалида членом партии. А в Жалуде тотчас проснулся чиновник-педант, и он поделился с окружающими своими соображениями:
— Газеты ничего не писали.
— Мы заставили их молчать, — пояснил Микеска.
— Зачем? Именно о таком и нужно писать!
— Принимались во внимание интересы банка и нашей партии…
— Интересы вора, — возмутился Жалудь, — пусть бы весь мир узнал, что одним вором стало меньше.
— Вкладчики забрали бы свои деньги, банк кончил бы свое существование.
— В таких банках нет и геллера бедняка, — пошел с козыря Жалудь.
— Не знаете, как это произошло, и не болтайте, — оборвал его Радлак. Он хотел, по своему обыкновению, осадить Жалудя колкостью, чтобы тот не фанфаронил перед настоящими и будущими законодателями. — Вы, вероятно, пан советник, и на службе подписываете бумаги, не читая?
Жалудь понял намек и не остался в долгу.
— Если бы их составляли вы, я бы читал непременно!
Радлак готов был ответить резкостью, и она уже вертелась у него на языке, но тут Зачин заглушил спор криком:
— Розвалид, говоришь? В Старом Месте? Розвалид?.. Я же его знаю! Бога ради, что с ним стряслось? Он ведь был человек состоятельный, осторожный.
Узнал Зачин и Микеску:
— А, пан политический секретарь! Как же, как же, знаю.
Старе Место входило в его избирательный округ, он ездил туда сплачивать силы партии, и в таких случаях «Хозяин», официальный орган крестьянской партии, всегда печатал жирным шрифтом:
«Пан сенатор Зачин прибыл в Старе Место, где был тепло встречен своими избирателями».
— Розвалид не захотел пойти с сумой, — проскрежетал Радлак.
— Его погубили политические векселя, — хмуро пробурчал Микеска.
Все удивились. «Политический вексель»? Пожалуй, это единственный вексель, по которому не нужно платить. И чтобы человек из-за него кончал жизнь самоубийством?! Этот вексель выдается без бланка, без подписи, без срока. Обязательство чертят пальцем в воздухе или пишут вилами на воде. Неплатеж по нему обходится — самое большее — в несколько тысяч обманутых надежд избирателей. Из-за такого векселя никто не дырявит себе голову.