— И среди поручителей не нашлось ни одного порядочного человека? — не поверилось Ландику.
— «Политический вексель, — сказали они, — партия заплатит».
— А партия?
— А партия заявила, что это частное дело Розвалида.
— Но тут же шла речь о жизни человеческой!
— Никто не любит платить, если можно не платить.
— И у него не нашлось ни друзей, ни родственников?
— Не нашлось. Нужен почти миллион, а это для всякого много. Могла помочь только партия, наша партия, и дело касалось ее члена, а это — подороже миллиона! Только Аничка предложила две тысячи крон — свои сбережения. А что толку? Капля в море. Даже если бы денег было больше, что же — брать у прислуги? Обирать девушку? Розвалид плакал, рассказывая мне об этом.
— Какая Аничка?
— Их кухарка. Забыли уже?
— Та, за которой я ухаживал?
— Да… Своими глазами видел, как растроганный Розвалид ее приласкал. Отец так не приласкает дочь, разве что попавший в беду, благодарный за крохи счастья друг. И жена его приласкала Аничку. И я полюбил эту девушку. Она спасла их, правда, не от материальных забот, но от смерти. И они нашли в ней радость; она не избавила их от несчастья, но сознание, что нашелся хоть один человек, который захотел им помочь, было большим облегчением и возвратило их к жизни. Это все равно что солнечные лучи, осветившие мрачный, сырой подвал или темницу, куда бросили невинно осужденного. Они не освободят заключенного, но зажгут в нем искорку надежды.
Микеска глубоко вздохнул и еще печальнее добавил:
— Она шлет вам сердечный привет. Сер-деч-ный. Это не что-нибудь.
Он заморгал, словно слезы мешали ему смотреть.
— Пан доктор, это больше, чем сотня поцелуев братиславской девушки. Подумайте только — она ведь наверняка ночи две не спала, прежде чем, преодолев свой девичий стыд, попросила меня об этом. А почему? Потому что любит вас.
Микеска говорил отрывисто, сдержанно, еле справляясь с внутренним волнением.
— Честное слово, она вас любит, хотя и не ждет. Бедняжка!
«Бедняжка! Бедняжка! — повторял про себя Ландик. — А я ей ни разу не написал!»
Угрызение совести облачком промелькнуло в сознании Ландика. Как в кинематографе из мглы перед нами на экран отчетливо выплывают картины, так и в голове Ландика из этого облачка вынырнуло Старе Место, дорогое ему до сих пор. Он сохранил в себе фильм о нем. Микеска запустил аппарат, — и картины замелькали на белом полотне экрана. Он смотрел на них из темного угла.
Самым ярким был первый кадр: Аничка — кухарка у Розвалидов. Сердце Ландика наполнилось нежностью, — так и сияло милое личико! А рядом — другой кадр: поет Милка, горничная Розвалидов. Старый дом, у ворот которого они стояли… Окна. За окнами — Аничка… Кухня… в ней — Аничка… Танцы. Поцелуи на диване… Вот и Толкош… Окружной начальник Бригантик… Тонет его жена… Старый Розвалид застает девушек у Ландика на квартире… Грустное расставание с городом… Потом опротестованный вексель… Затуманенные, темные кадры. Тени. Но и их освещает Аничка — яркое полуденное солнышко! — и тени бледнеют, укорачиваются, становятся едва заметными… Милое Старе Место!
— Бедняжка! — вырвалось у него с печальным вздохом, как бывало, когда он думал о ком-нибудь с любовью.
— Верно, бедняжка, — вздохнул и Микеска. — Столько хлопот было, да и сейчас хватает. Что ей передать?
— Спасибо за привет.
— Больше ничего?
— Скажите, что я ее не забыл.
— Вы приедете? — допытывался Микеска.
— Приеду, — уверенно ответил Ландик.
— Можно ей это передать?
— Можно.
— Пусть и у нее будет радость — золотая она девушка!
— Если это ей доставит радость.
— Конечно, доставит.
Микеска встал с кресла и погрозил Ландику пальцем. Ему показалось, что Ландик очень уж легко обещает и усмехается при этом. «Болтает, лишь бы отвязаться», — подумал он, не веря Ландику.
— Не шутите, — предупредил он. — Аничка вам — не избирательный бюллетень с тридцатью кандидатами, вроде дочки Петровича, и не вексель, который нужно опротестовать, чтобы не прогорел получатель и поручители. Аничкой играть нельзя. Горько, если это игра. Жаль причинить ей еще одно огорчение!