— Например?
— Эээ... — как назло, ничего интересного не шло мне в голову. Еда, шмотки, жильё, земля, развлечения... Всё это почему-то меркло по сравнению с тем, что происходило со мной сейчас. Тем более, что у меня и у самой этой энергии теперь было, хоть отбавляй. Так ничего и не придумав, я отвернулась и уставилась на воду.
Он подошёл сзади, совсем близко... Я чувствовала тепло его тела. Прошло несколько мгновений, и вдруг я ощутила у себя на руке мягкое касание. Он стоял немного справа, а слева касался моего локтя крылом...
Он нежно гладил меня кончиками перьев... Вверх по руке... Потом пёрышки поползли вниз... Я замерла, чуть дрожа... Это было восхитительно приятное ощущение... Крыло опустилось ниже, коснулось щиколотки... Не выдержав, я немного отодвинулась, и он прекратил.
Слова все повылетали из головы.
— Пойдём назад? — нервно проговорила я. Ночная прохлада уже не спасала — мне было жарко. Он молчал, но я чувствовала от него волны сдерживаемого влечения... Нет уж, Расатал, с тобой я точно не хочу с этим торопиться...
Мы двинулись в обратном направлении.
— Я ведь так и не поблагодарил тебя...
О, да неужто, мы созрели для благодарности?
— Я вся внимание, — остановилась я и шуточно протянула ладошки лодочкой. — Давай свою благодарность.
Однако, он был предельно серьёзен. Когда он взял мои ладони, я опешила. Вздрогнув, я чуть не отдёрнула руки, но вовремя совладала с собой. Что он собрался делать?
— Закрой глаза.
Я продолжала недоверчиво смотреть на него. Он спокойно ждал. Я прикрыла веки, продолжая насторожённо ожидать какого-то подвоха.
Это началось очень медленно и плавно... Я словно заходила в море... Вернее, море заходило в меня. Оно приглашало, окутывало тёплой водой... ласкало... Оно начало заполнять меня и внутри, и снаружи... Оно было живым, щедрым, любвеобильным... Оно было сильным, но эта сила была не против меня, а ЗА меня...
Волны становились всё мощнее, море качало меня, напитывая своей энергией, и я начала ощущать, что скоро наполнюсь доверху, что в меня больше не поместится... А оно всё отдавало и отдавало мне всего себя...
— Всё, хватит... — прошептала я. — Я не смогу больше...
Волны так же плавно схлынули, и я осталась лежать на берегу... На тёплом, влажном песке...
Я открыла глаза и ошеломлённо уставилась куда-то в район его груди... На этот светящийся во тьме Сатурн... Я была словно в трансе и не могла даже пошевелиться — всё тело вдруг расслабилось и обмякло... Мне стало трудно стоять, и я схватилась за его запястья... Что ты со мной такое сделал, Расатал?..
Я пошатнулась, и он подхватил меня на руки.
Нет, нет, я не хочу повторения...
— Не надо меня никуда тащить... — пробормотала я, сознавая, что сейчас просто отключусь — настолько сильно меня расслабило.
— Чшшш... Не бойся... — прошептал он и понёс меня к дому.
Зайдя, он уложил меня на кровать, а сам сел рядом.
— Расатал... Что это было?.. — спросила я, когда меня немного отпустило.
— Извини, перестарался немного, — сказал он. — В следующий раз буду аккуратнее.
— Что ты со мной сделал?
— Всего лишь дал тебе свою энергию.
— Не надо больше так много...
— Я понял... Прости.
Он посидел ещё немного, потом встал.
— Спокойной ночи...
— Мгм... — отозвалась я сонно. Ничего не хотелось даже говорить. Последнее, что я слышала — это то, как он тихонько прикрывает за собой дверь.
***
Трубки в носу, во рту... Гортань резало, жгло... Каждый вдох отдавался в груди ноющей болью.
Игнис пытался не умереть от боли. Боль стала его ночным стражем, тщательно следящим, чтобы он не забыл о том, что произошло.
Он не понимал, нужен ли ему следующий вдох, зачем он ему, и застывал, не шевелясь, пока мышцы грудной клетки сами не делали резкое конвульсивное движение, и организм не брал кислород помимо его воли...
Потолок. Белый потолок. Ничего, кроме белизны. Теперь он ненавидел белый цвет — он напоминал ему о том, что произошло.
Мать приехала и пробыла ровно два дня, большую часть из которых он слушал её слезливые причитания, не вызвавшие в нём никаких эмоций. Когда она жалобно и виновато начала лепетать о том, что дома много дел, что отец один не справляется, что она ещё приедет его навестить на следующей неделе... Он испытал лишь облегчение.
Сиделка, приходящая, чтобы обтереть его и помочь справить нужду, только раздражала. Лучше бы его просто оставили в покое — всё равно он не хотел ни есть, ни пить... Он испытывал странное чувство разъединения со своим телом — будто душа не хотела больше здесь оставаться, тяготясь земными нуждами. А ум словно превратился в безумный, сломанный кинопроектор, который показывал ему один-единственный фильм — о том, что произошло...