***
Я висел в пространстве, поодаль от недавно обнаруженного мной зеркала, и размышлял о случившемся.
Я не сразу понял, что именно её так напугало.
В комнате, определённо, кроме неё больше никого не было, да и она не направляла свой взгляд никуда конкретно, а больше было похоже, что она вслушивается в энергетическое поле.
Некоторое время я ожидал, надеясь увидеть, что происходит, но в какой-то момент она вдруг уставилась расфокусированным взглядом прямо на меня.
Как будто слепой пытается увидеть того, кого уловил его слух.
Я наблюдал какое-то время за одним слепым мальчиком — так вот, он вёл себя точно так же.
Эта девушка слепой явно не была, но видела что-то за пределами своего зрения.
Меня ты видеть не можешь, значит, есть что-то ещё, чего я тоже не улавливаю.
Или…?
Нет, этого не может быть.
Не может быть…
Мой ум пытался интерпретировать происходящее, но тело почему-то приняло своё собственное решение.
Я отплыл немного назад.
Выражение глаз девушки неуловимо поменялось — она моргнула, взгляд переместился на несколько дюймов левее.
Я отплыл ещё подальше, и она заморгала чаще, чуть выдохнула, закрыв приоткрытый рот, и нервно сглотнула слюну.
Моё сердце гулко заколотилось.
Всё, что мне в тот момент хотелось — это немедленно броситься к этому зеркалу, биться в него кулаками, кричать и рыдать в голос, пытаясь до неё достучаться.
То есть, делать всё то, что я уже проделывал многократно, давным-давно, когда ещё надеялся, что меня кто-то может услышать.
Я не сразу смирился со своим одиночеством.
Было ещё много дней, когда мне казалось, что меня всё-таки видно или слышно.
Я сотни раз обманывался, когда кто-то подходил к зеркалу, будто бы разговаривая со мной, а потом оказывалось, что просто с самим собой…
Я стучал и звал, пытаясь разбить эти окна в мир, который был мне недоступен.
Я не запомнил тот день, когда моя надежда умерла.
Я просто стал Наблюдателем.
Я стал незримым свидетелем множества чьих-то жизней, в которых участвовал всей душой, не вызывая при этом у их обладателей ни малейшего подозрения, что они не одни в своих переживаниях.
Я привязывался к бессмертным, которые были мне чем-то симпатичны, ненавидел вместе с ними тех, кто их обижал, любил вместе с ними тех, кого любили они…
Оплакивал и хоронил зеркала, которые переставали отражать тех, кто был мне дорог.
Я прожил тысячи чужих жизней, но при этом был лишён самого главного — прожить свою…
Я не мог даже видеть своих слёз, потому что вокруг всегда была вода, бесконечная и безжалостная — чёрная вода, усеянная мерцающими галактиками зеркал…
Она была моим домом, и она же была моим проклятьем.
Я висел в прозрачном водяном мраке, вдали от небольшого прямоугольника, в который превратилось это разбившее сегодня мою жизнь на ДО и ПОСЛЕ зеркало, и судорожно царапал пальцами грудь, словно пытаясь вырвать себе сердце, но не находя для этого сил…
Если я в это поверю, разочарование убьёт меня.
Впрочем, не этого ли я хотел?..
Если я в это не поверю, то безысходное отчаяние, которое меня накроет, станет мёртвой чёрной дырой, которая поглотит мою душу уже навсегда.
Я повернулся и повис к нему спиной, чтобы не видеть его…
И провалился в болезненный, полный мучительных и жестоких видений, сон.
***
Занятия у Алонзо Марчетти совсем не были похожи на уроки других учителей. Если у остальных наставников я могла хоть как-то уловить их ключевой характер, то Алонзо был непредсказуем. Я никогда не понимала, что управляет его настроением.
Начав с вдохновенной речи о прелестях нашего положения, и о том, что мы должны ежедневно воздавать благодарность Яхве за то, что мы удостоены великой чести вершить судьбы, ни много ни мало, целых народов, он мог закончить гневными тирадами в адрес того же самого мироустройства, обосновывая это тем, что мы просто пешки в руках капризных и недалёких сил, которым на нас глубоко наплевать.
Или наоборот — вызвав какого-нибудь особо незадачливого студента, и полчаса мурыжа его каверзными вопросами, попутно унижая при этом, мог поставить ему высший балл просто за то, что тот нечаянной фразой попал в русло рассуждений самого Алонзо.