***
У Габриеля было два варианта — либо подчиниться, либо… Второй вариант был чреват серьёзными последствиями. Самаэль недвусмысленно дал ему понять, что инструментов для влияния на мнение Стража энергий у него предостаточно — Совы бессменно дежурили возле его кабинета.
Сегодня ему позволили уйти домой беспрепятственно, и пожалуй, это был последний из дней, когда он ещё мог заняться какими-то своими личными делами. Дальнейшее развитие событий не предполагало возможности отлучаться — скорее всего, ему придётся непрерывно находиться в здании Обители.
Он взвихривал крыльями мощные потоки воздуха — нужно было хоть как-то выплеснуть весь этот адреналин, накопленный за время напряжённого спора с Иерархом. Ему казалось, они почти поняли друг друга… Как вдруг Самаэль, совершенно неожиданно, сменил свою стратегию на противоположную.
Теперь у Габриеля не оставалось никаких сомнений — Иерарха абсолютно необходимо было изолировать, иначе он рисковал нанести непоправимый вред не только демонам, но и ангелам. Вот только каким образом это осуществить — было непонятно.
Самым большим разочарованием для него стало открытие, что Самаэля поддержали все остальные Хранители. Он смотрел в глаза каждому и никого не узнавал… Да, щупальца фиолетового спрута держали их всех под неусыпным контролем, но ведь на отдалении от него можно же было хоть немного пошевелить собственными мозгами?
Больше всего он надеялся на понимание от Йегудиила и Рафаэля, но первый имел несчастье в этот момент оказаться в самом центре Преисподней, и теперь его содержали в качестве заложника. Рафаэль же предпочёл совсем уйти в сторону, обосновав своё мнение тем, что, хоть он и против войны, положение обязывает его подчиняться указам Владыки — вся медицина была полностью завязана на бюджетные средства, и любое его возражение могло весьма негативно сказаться на этой сфере…
Уриэлю стало значительно хуже — его проблемы со здоровьем перестали поддаваться лечению, и архангел очевидно двигался известным путём — всё ближе к Краю. С Рагуилом нечего было даже обсуждать, мотивы этой личности были совершенно прозрачны — карьеризм, жестокость и непомерные амбиции.
Салафиэль же только выигрывал от всей этой ситуации, получая от Высшего Иерарха щедрые дотации на развитие религиозной сферы. Храмы Яхве исправно приносили прибыль, и весь этот бизнес продолжал успешно расширяться, несмотря на то, что обесточивание демонов не могло положительно сказаться на жизни государства.
Неужели никто не понимает таких простых и очевидных вещей? Неужели Габриелю придётся в одиночку бороться со всем этим прожжённым насквозь коррупционерством и беспринципностью? Ведь ещё совсем недавно ему казалось, что они с Самаэлем вполне хорошо находили общий язык…
На самом подлёте к дому он вдруг заметил небольшую крылатую тень у ручья… Словно прекрасная и грустная чёрная сойка, она сидела на скамейке, а подол её синего платья волнами ниспадал по мягким линиям бёдер… Он не мог пролететь мимо.
— Урсула!..
— Я так рада видеть тебя, Габриель!
Её лицо было встревоженным. Темные брови собрались на лбу в небольшую вертикальную складочку… Как же это больно — видеть, что лицо дорогой тебе женщины омрачено печалью…
— Урсула… — он словно растерял все слова и снова повторил её имя, будто в него возможно было вложить всё то, что он сейчас чувствовал — волнение за неё, желание её защитить, боль за свою страну, гнев по поводу притеснения демонов…
Они взялись за руки, и она вопросительно заглянула ему в лицо — кто, как не он, мог объяснить ей, что сейчас на самом деле происходит? И самое страшное было в том, что он НЕ ЗНАЛ, как это объяснить.
Как можно объяснить войну? Как можно объяснить геноцид? Как можно объяснить ненависть, алчность, бессовестность?
Единственное, что он сейчас мог произнести, чтобы создать хоть какую-то опору для себя, для неё… Чтобы она понимала, что он всей душой против происходящего, чтобы она не боялась его, чтобы знала, что он сделает всё возможное, дабы оградить её от любой опасности… Единственные слова, которые пришли ему на ум, вырвавшись из самого сердца… Это были слова любви.
— Я люблю тебя, Урсула… — тихо произнёс он, глядя прямо в её прекрасные, небесно-голубые глаза. — Я люблю тебя.
47. Война
Война… Какое страшное слово… О ней не хочется думать, с ней не хочется сталкиваться… Но она не спрашивает тебя — хочешь ли ты.