Полная огня и задора, юная восточная девушка сразу же пленила моё сердце. Каждый день, когда я имел счастье видеть её тёмные миндалевидные глаза в зеркале, был для меня наградой, и я, словно влюблённый поклонник под окнами, сочинял и пел для неё из своего мрачного убежища прекрасные песни, которых она никогда не услышала бы.
Она любила наряжаться, примерять украшения, танцевать, наблюдая за собой, а я, впитывая каждое её движение и каждый взгляд, тихо млел от удовольствия, незамеченный, не видимый никогда и никем, и оттого совершенно лишённый стыда…
Я любовался её смуглой кожей, точёной фигурой, изгибы которой мелькали передо мной, когда она раздевалась ко сну. Она всегда была весела и радостна, и порхала как птица, наслаждаясь свободой и собственной песней, посвящённой утреннему солнцу…
Наша идиллия продолжалась ровно два лета. По истечении которых пришло время для замужества, и отец подобрал ей прекрасную, по его мнению, партию — богатого пожилого торговца тканями. Я не видел его, но понял по её разговорам с подругой, что единственное чувство, которое он у неё вызвал — это отвращение.
Времени на то, чтобы хотя бы смириться со своей участью, у неё не было, да и не того она была характера, чтобы покорно пойти на поводу у чужой воли. Сколько было пролито слёз, сколько было душераздирающих сцен — известно только ей и мне, шептавшему ей бесконечные слова утешения, пытаясь прорваться через равнодушно гасившее мой голос глухое стекло…
Марита рвала и метала, но отец был непреклонен, и в один день она, наконец, поняла, что проиграла окончательно. Этот день я не забуду никогда.
Она стояла перед зеркалом, с ножом у груди, с горящими лихорадочным огнём глазами, и шептала слова молитвы. Я молился вместе с ней, страстно желая, чтобы произошло чудо, и птица смогла вырвать дверь клетки, улетев на свободу.
Трижды она надавливала остриём ножа на кожу и трижды её рука бессильно опускалась, а слёзы катились по мокрым щекам, затекая в дрожащие уголки губ…
Она упала на колени и мучительно разрыдалась, выронив нож из ослабевших пальцев. Я не знаю, сколько времени мы провели вот так, она — на коленях и с опущенной головой, а я — у её ног, беспомощно ударяя кулаками в непреодолимую преграду моей тюрьмы.
А потом произошло страшное. Она подняла лицо — в то мгновение мне показалось, что она посмотрела именно на меня — и я вдруг увидел перед собой пустые, безжизненные глаза бессмертного существа, погасившего свет своей души…
В тот день я умер вместе с ней. Если бы в моей руке был нож, я воткнул бы его в себя. Или в неё, если бы она попросила, лишь бы уберечь её душу от этой мёртвой пустоты, подобной той, которая держала и меня в своих безжалостных объятьях, не ведая ни времени, ни расстояний…
И теперь вода, так и не исцелившая до конца мои раны, вновь привела меня к зеркалу, которое грозило стать ещё большей потерей.
***
«Кассандра…» Я произнёс её имя, уже зная, что новая боль неизбежна. И я сам пойду к ней навстречу, неспособный отказаться, что бы она мне ни сулила.
Какое-то неясное ощущение лёгким касанием потревожило мои мысли. Я развернулся в воде. Едва заметный прямоугольник поблёскивал вдалеке, неодолимо маня меня своим мягким мерцанием. Пожалуй, сегодня меня там не ждут.
И вот оно снова… Что-то не давало мне успокоиться. Сам не понимая, зачем я это делаю, я подхватил одно из пустых зеркал и двинулся вперёд. Я не сразу осознал, что моя нагота — не самое уместное зрелище для молодой девушки, но если я прикрою нижнюю половину её зеркала своим — возможно, у меня ещё будут шансы на разговор.
Чем больше я приближался, тем большее волнение меня охватывало. Но когда я, наконец, понял, что же меня тревожило, мне потребовалось несколько мгновений, чтобы поверить тому, что я увидел. Она стояла у зеркала и барабанила пальчиками по стеклу. Она звала МЕНЯ.
Если бы человеку, лежащему на смертном одре, страдая от тяжкой хвори, сказали, что он снова помолодеет, выздоровеет и проживёт ещё одну долгую и счастливую жизнь, то даже тогда его чувства не сравнились бы с моими. И я, как сумасшедший заключённый, вдруг получивший помилование, поплыл на этот зов, оставив позади все свои терзания, ухватившись за самый кончик этой призрачной надежды, в любое мгновение сулящей обернуться приговором о смертной казни…
***
Ихтиандр на этот раз притащил с собой ещё одно зеркало, и теперь, вместо его нижней половины туловища, я видела отражение пола в своей комнате. Меня порадовала такая забота о моём комфорте, и я окончательно подобрела.