Я вздохнула. Сижу тут, как Рапунцель в неприступной башне, и, за неимением большего, смакую каждую строчку.
Весело было видеть, как он пишет про искупление вины — и сразу, без какого-либо перехода, следующей же фразой приглашает меня на сезон цветения лилий. Я от души расхохоталась. Представляю, какое цветение он мне там устроит… Стоит только сунуться. Нет уж, Бельфегор. Придётся тебе отныне как-то более искусно маскировать свои ходы — на такой неприкрытый манёвр я вряд ли теперь куплюсь.
И тут я вспомнила про портрет.
Кажется, сейчас я набралась достаточно духу, чтобы на него взглянуть. Пойду-ка, вытащу его из-за шкафа…
Его рисунок вновь поднял в моей душе все те чувства, которые чуть ли не разорвали мне сердце там, в сауне… Мне вроде бы казалось, что они немного улеглись по прошествии этих двух дней — но нет… Всё было настолько живо, что я вновь почти явственно ощутила, как меня касаются его губы, его руки… Как я сижу, окутанная его теплом, не смея пошевелиться, и мечтаю лишь об одном — чтобы мне было позволено продлить это объятие хоть ненадолго.
Я сделала ещё несколько нервных глотков. Потрет был просто убийственным… Я не знала, смогу ли повесить его куда-то на стену… Потому что он просто кричал мне… Из него фонтанировало, изливалось, захлёстывало меня какой-то безудержной волной совершенно отчётливое, неприкрытое ничем, страстное признание: «Я люблю тебя…»
Такой портрет мог нарисовать только тот, кто любит — глубоко, по-настоящему. И я верила ему… Потому что тогда, в сауне… Отпустить меня мог только тот, кто поставил моё благополучие выше своего. А на такое возможно пойти лишь с огромной любовью в сердце. И я никак не могла определить, что это знание порождает во мне — то ли такую же ответную любовь, то ли очередной девятый вал душевной боли, накрывающий меня с головой…
Теперь я понимала, почему мне так тяжело было взглянуть на портрет. Теперь я точно знала, что он меня любит. Что я не игрушка, не приз на соревновании ради спортивного азарта… Я знала, КТО я для него.
А самое ужасное в этом было то, что я не могла ответить ему тем же.
***
И я села писать ответное письмо.
Стилус надолго замер над пустым листом белой бумаги. Что я скажу тебе? Что я не сержусь? Нет… Я сержусь. Что ты не виноват? Да нет же. Ты полностью виноват и ответственен за то, что делаешь. Впрочем, точно так же, как в этом виновата и я сама, поощряющая все твои действия.
Так что же нового я могу сказать тебе? Ведь ты и так всё про меня знаешь, Бельфегор. Ты видишь меня насквозь, я в этом уверена. Ты прекрасно чувствуешь свою власть надо мной, и намеренно ею пользуешься.
Я не знаю, что написать тебе. И ничего не написать — это только причинить тебе лишнее страдание. Я не желаю тебе такого… И так в нашем треугольнике слишком много боли — зачем приумножать её ещё сильнее?
И я решила ничего не говорить о чувствах. Сосредоточимся на делах. Ведь ты якобы хочешь дружить со мной? Ну да, конечно… Мы оба прекрасно знаем, что скрывается за этой «дружбой». Так попробуем же и дальше разыгрывать этот фарс. Надеясь, что каждый из нас в это поверит. Ну, или хотя бы сделает вид.
«Здравствуй, Бельфегор.»
Я улыбнулась. Это было приятно — писать письмо. Прямо как в стародавние времена… Земля давно забыла о письмах, погрузившись в скоростные цифровые потоки. А вот Небеса почему-то по-прежнему держались за разные архаизмы, которые всё никак не желали покидать мир бессмертных. А может, и хорошо…
Иначе не сидела бы я сейчас, не слушала уютное шуршание стилуса по бумаге, не представляла себе, как это письмо разворачивают его чуткие пальцы… Как он подносит его к губам… И как целует мою подпись. Ведь ты же делаешь это, Бельфегор?..
***
Гаусс Маорр с растерянным видом стоял на пороге дома Эфебиса. И молчал. Упорно молчал, хотя ангел уже дважды задал ему обеспокоенный вопрос: «Что случилось?..»
На демоне лица не было. И несмотря на то, что, казалось бы, визит посыльного был весьма в позитивном ключе — ведь они договорились, что Гаусс будет с сегодняшнего дня посещать дом Эфебиса трижды в неделю и забирать готовые заказы, чтобы разнести их по домам клиентов — радости на его лице не отразилось никакой.
Скорее, даже наоборот — чем дольше длился их разговор, тем он становился смурнее. Но так и не озвучил причину своего состояния, чем привёл ангела в совершеннейшее недоумение. И он, наконец, решился сделать более конкретный шаг.