Он ответил не сразу. А я терпеливо ждала. Отчаянно надеясь, что он поймёт. Что почувствует, что я говорю правду… И что у него действительно нет никаких шансов.
— Я мог бы от тебя отказаться… Но я не хочу, Кэсс…
Слова в его груди рождались медленно, тягуче — словно ему было тяжело вытаскивать их из себя.
— Я никогда в своей жизни не чувствовал подобного. Да, я влюблялся много раз и даже пытался серьёзно любить… Но то, что происходит со мной сейчас — это не измерить ничем. Я не узнаю́ себя, я словно стал совершенно другим существом. Но мне это нравится, как ни странно. И я хочу, чтобы это продолжалось.
Он пристально вгляделся в мои глаза — словно стремясь распознать, понимаю ли я его. И заговорил снова…
— Да, я всё понял — он всегда будет для тебя на первом месте. Но я уже и не рассчитываю для себя на большее… Я смирился с этим. Всё, о чём я прошу — просто оставь за мной это несчастное второе место. Я готов находиться на нём столько, сколько у меня хватит сил.
Моё сердце сжалось… До чего я довела этих двоих мужчин… До каких недосягаемых границ их личностей?.. Что нас всех ждёт за ними, когда мы их перешагнём? Зачем я это делаю? Что я хочу получить от них? Я не знала ответа ни на один из этих вопросов.
И мы снова сидели на диванчике — теперь уже молча. Уткнувшись лбом ему в висок, я медленно скользила пальцами по шёлковым волнам его косы. Когда меня начало клонить в сон, я запечатлела на его лбу несколько нежных поцелуев, поднялась, поправила задравшееся платье…
И грустно улыбнулась ему, прощаясь без слов.
Он проводил меня долгим взглядом… И всё то время, пока я шла, покидая его дом, оставляя позади это место, где со мной за несколько часов произошло такое, что не происходит с бессмертными и за много лет… Я всем своим существом ощущала, как он с ног до головы окутывает меня волнами своей любви.
***
День четвёртый.
Я был совершенно измучен, но доволен — бюст был почти завершён. Когда я понял, что ни разу не поднимался наверх и даже не вспомнил о том, что мне нужно поесть, то испытал лишь лёгкое удивление — голода не было…
Но и боли тоже больше не было. Даже мысль о том, что она без меня теперь совершенно свободна в своих передвижениях, не вызывала во мне прежнего беспокойства.
Что это изменит? Она по-прежнему была моей… Что бы она ни делала, с кем бы ни говорила… На кого бы ни смотрела.
Всё, чего мне хотелось — это просто помыться и лечь спать. Обернув вокруг бёдер первое попавшееся под руку полотенце, я поднялся на второй этаж, чтобы принять душ… И долго стоял под горячими струями воды, смывая с себя всю тяжесть прошедшего дня.
Кажется, меня определённо попустило… И, возможно, когда я увижу воплощённый в скульптуре её образ, мне станет гораздо проще достичь желаемого. Я догадывался, что она просто останется там, в этих точёных рельефах изящного носа, своенравных губ, невысокого лба… И освободит меня от себя.
Прямо так, не вытираясь — всё тело горело — я прошёл в свою спальню и встал возле окна. На душе было легко. Вечернее небо ноября манило меня своими серыми облаками, пронизанными оранжевыми отсветами заходящего солнца.
Повинуясь внезапному порыву, я распахнул раму настежь, шагнул на подоконник… И пронзил пространство полётом — в вихре потоков воздуха, обволакивающем всё моё обнажённое тело, треплющем перья и волосы, смахивающем с кожи последние капли воды…
Земля осталась далеко внизу, и даже всполошённые моим стремительным вторжением в их вотчину птицы больше уже не попадались на пути… Я поднимался всё выше и остановился лишь тогда, когда преодолел пелену редких облаков, оставшись наедине с солнцем и небом.
— Здравствуй, Ра… — обратился я к светилу, глядя ему прямо в глаза. — Давно не виделись…
Ответом мне пришло бескрайнее, безмерное, обволакивающее всю душу тепло. Без слов, без мыслей — одним только чувством. Таким огромным, что сложно было его в себя вместить.
— Ты знаешь всё обо мне… — продолжил я. — И знаешь прекрасно, чего я хочу. Скажи мне лишь одно… Смогу ли я? Стану ли тем, кого чувствую глубоко внутри себя? Тем, чья истинная суть рвётся наружу так неистово, что я уже становлюсь не в силах её сдерживать? Раскрою ли я её…
В следующее мгновение я услышал смех. Словно всё сказанное было для него глупыми сомнениями несмышлёного ребёнка, который интересуется, дойдёт ли он на своих трясущихся ножках до угла ближайшего дивана. Конечно, дойдёт… Правда, по пути набьёт себе пару болючих шишек, да соберёт с пола кучу соринок на обслюнявленные ладошки…