Бельфегора я обязала присылать мне ежедневные записки с отчётом о своём эмоциональном состоянии, и он послушно исполнял моё требование… И я методично сжигала все его послания в камине. Правда, перед этим перечитывала каждое по нескольку раз. А одно так и не смогла уничтожить — и спрятала его в томике стихов, коими в каком-то неприличном количестве почему-то решил снабдить мой книжный шкаф в кабинете Антуан Фергус… С чего он взял, что я люблю стихи?
Единственные стихи, которые мне нравились — это те, что в своё время сочинял для меня Расатал… Но он уже ничего такого давно мне не посвящал. Правда, мой бюст, который он слепил, действительно меня впечатлил… Пожалуй, даже больше, чем скульптура Теаны Моррис. Так что я совершенно простила ему этот давний инцидент.
Мне было очень стыдно перед ним и за своё поведение, и за своё отношение… Но поступок Бельфегора как-то странно на меня повлиял. Мои чувства будто атрофировались — и к нему, и к Расаталу. Уж не знаю, почему так случилось — то ли я просто устала испытывать бесконечную боль и как-то заморозилась внутренне с того дня… То ли и вправду решила немного остыть.
Поэтому, когда нам всем пришло приглашение из Принципа́та, с просьбой присутствовать на торжественном открытии обелиска Памяти в честь погибших в Тёмной войне, я ощутила лишь раздражение и досаду. Опять куда-то лететь, что-то говорить, кого-то слушать… Я ничего этого не хотела.
Никого из них всё равно было не вернуть.
Но Расатал чуть ли не силой заставил меня собраться, и мы точно в срок вылетели из дома, и теперь стояли с ним рядышком на площади, в которую теперь превратилось место разрушенной Обители.
***
Новая Обитель Ангелов была уже почти отстроена — на этот раз её ещё больше отодвинули к скалам. Это была огромная работа… Наверняка, не одна сотня магов земли трудилась здесь всё это время, не покладая рук.
Погода стояла отличная — солнце пригревало, на небе не было ни единого облачка, и к концу речи Габриеля я даже сняла с себя шерстяной кардиган и всучила Рассу. Он практически безропотно сносил все мои выкаблучивания… Я иной раз даже начинала задумываться — куда подевалась его огненная, неуёмная суть? Не сдерживает ли он её искусственно? И не придётся ли нам обоим потом познать на себе её убийственную, испепеляющую мощь, когда ему, наконец, прорвёт все клапана?
Но его глаза по-прежнему смотрели на меня со спокойной любовью… И жар его сердца скорее согревал, чем обжигал меня. Я была очень благодарна ему за такую стойкость — ведь именно сейчас я нуждалась в ней больше всего.
Справа неожиданно возник опоздавший Бельфегор… И я вздрогнула от прикосновения его крыла, когда он встал рядом со мной, по другую руку — словно заявляя свои права на это место…
Я стояла между ними двоими, ощущая энергии обоих, и уже практически ничего не слышала из того, что говорит Азраэль. А когда Расс взял меня за локоть и куда-то потащил, я далеко не сразу сообразила, что нас вызывают на награждение.
Всем вручали золотые именные медальоны с выражением признательности за вклад в битву. Я позволила одеть себе на шею свой и взяла тот, что предназначался Крису… Вот и вся награда за твой подвиг, мой дорогой друг… Больничная койка да металлическая побрякушка.
Правда, потом ещё объявили, что семьям всех, кто погиб, будет выплачиваться пожизненное пособие… Но я не думала, что это как-то ощутимо окупит их боль.
Обелиск из чёрного гранита возвышался над толпой. Это было очень символично — постамент для него сделали из белого мрамора. И объединение этих двух олицетворений Света и Тьмы помогало нам немного иначе воспринимать всё то, что произошло. Свет словно стал опорой, фундаментом… И признал, что Тьма тоже важна.
***
Эфебис не верил своим глазам… Демон, который перед их знакомством вёл себя так деликатно, предупредительно, скромно… Который не позволял себе сказать лишнего слова… Сейчас преобразился с точностью до наоборот. Гаусса словно подменили.
Парень метался по комнате, изрыгая проклятья в адрес ангела, собрав в кучу всё, что только было возможно… Упрёки, претензии, обиды… Он вёл себя, как капризный ребёнок, которому не дали любимую игрушку.
И всё было бы ничего, если бы этот «ребёночек» не обладал такими рельефными мышцами, квадратной челюстью, чёрными крыльями, которыми он безжалостно сметал со стола в кабинете Эфебиса все письменные принадлежности, и хриплым, яростным голосом, звуки которого пронзали ангела насквозь…