— Я не могу работать, если мне не дают полностью проявить мой дар, — ответила она. — Это причиняет мне почти физическую боль… Я хочу раскрываться полностью, создавая вещи, которые в полной мере отражают моё собственное ви́дение… Для меня это важно.
Эфебис взирал на неё, подперев рукой подбородок и слегка улыбаясь.
— Вот признак истинного таланта, — тихо произнёс он, словно и не нам, а сам себе. — Пойдём. Покажи мне, на что ты способна.
Я спешно заглотила остатки штруделя, жуя на ходу, и мы все четверо отправились в примерочную. Впрочем, «примерочная» — это было лишь условное название для просторной зеркальной комнаты с ярким освещением, уставленной манекенами и отрезами тканей, в одной половине которой была зона готового платья, а в другой Эфебис работал над образцами.
Мы подошли к столу, расчерченному всевозможными разметками и лекалами, и ангел разложил перед Ванессой белую ткань с серебристым отливом.
— Подойдёт такая? — поинтересовался он.
Та кивнула и попросила нас всех отойти подальше от стола. Мы повиновались, и следующие несколько минут наблюдали, как она, расправив ткань, некоторое время сосредоточенно на неё смотрела.
Затем начало происходить странное. Она вдруг сгорбилась, растопырив пальцы, словно крючковатые когти диковинной птицы, раскинула крылья под неестественным углом…
По моей спине вдруг пробежала дрожь. Я словно смотрела на гарпию, сошедшую с полотен художников средневековья… Ванесса добавила ещё больше правдоподобия своему образу, сдавленно зашипев… С кончиков её пальцев начали струиться бледно-голубые ленточки энергии, проникая в ткань.
Какое-то время она стояла почти неподвижно, шипя и насыщая ткань энергией, а потом резко оборвала потоки и, беспомощно взмахнув крыльями, вдруг начала заваливаться набок. Улисс, словно заранее ожидая этого момента, быстро подскочил к ней и подхватил на руки. Подняв её лёгенькое маленькое тельце, он отнёс её в стоящее в углу глубокое кресло и бережно усадил в него, убирая ей волосы с лица…
Эфебис взволнованно зазвонил в колокольчик, подзывая слуг, но Улисс покачал головой — мол, не нужно.
— Всё хорошо, сейчас она придёт в себя и будет в порядке, — сказал он, и мы немного успокоились.
Действительно, не прошло и двух минут, как демоница открыла глаза и вполне живенько встрепенулась, улыбаясь и глядя на всех нас, встревоженно окруживших кресло. Потом вдруг захлопала ресницами и удивлённо протянула:
— Ну что же вы… Посмотрите… — и указала глазами на стол.
Мы немедленно передислоцировались к столу, и тут я увидела… Нет, я не увидела. Скорее, почувствовала. Это было что-то непередаваемое.
Представьте, что вы в церкви. И там стоит белоснежный ангел и поёт божественнейшую песню. Потом он вдруг оборачивается, и вы обнаруживаете, что этот ангел совершенно обнажён, и вас охватывает невыносимое вожделение. Одновременно вы понимаете, что это прекрасное, возвышенное существо, чуждое плотских страстей, и его нельзя хотеть. Но не хотеть вы не можете!
И вот так, стоя с эрегированным членом наперевес (ну, или что там у вас вместо члена) вы благоговейно взираете на это средоточие невинности, не смея даже дышать, но при этом внутренне сгорая от похоти.
Вот это самое чувство и испытали все мы, глядя на кипенно-белую ткань, которая уже была не совсем тканью, но неким магическим покрывалом, способным полностью поменять образ того, кто в неё облачится.
— Детка, ты принята, — сказал Эфебис, подсел к Ванессе, взял её за руку и заглянул в глаза. — Буду счастлив работать с тобой. А теперь ты, — обратился он к Улиссу, и тот, в свою очередь, подошёл к столу.
Потратив примерно столько же времени, сколько и Ванесса, ангел создал кусочек ткани размером с ладонь. Эфебис взял её в руки и долго вертел у окна под разными углами. Материя была похожа на драп, светло-коричневого цвета, с тёмными вкраплениями.
— Неплохо… Вполне неплохо, — выдал он, наконец, свой вердикт и, подойдя к Улиссу, положил руку ему на плечо. — Скажите мне, юноша… Почему вы хотите заняться именно портняжным делом?
— Нуу… — протянул тот. — Во-первых, ткани — это то, что у меня лучше всего получается.
Эфебис кивнул, продолжая стоять в той же позе.
— Во-вторых… эээ…
Кажется, у Улисса закончились аргументы.
Портной тоже молчал, давая ему время на размышления, и парень, наморщив лоб, изобразил глубочайшее раздумье.