Но когда оказываюсь на ней, в груди безнадёжно тянет осознание, зачем он велел мне это сделать.
И моё предчувствие оказывается верным, когда следующий приказ демон отдаёт с ожесточившимся лицом и рокотом в голосе:
— Раздевайся.
Но видит Небо, я лучше наложу на себя руки.
Сжимаю пальцами края накидки, в ладонь врезаются бусины в конце шёлковых шнуров. Сминаю ткань в дрожащем кулаке. Я не хочу. Я не сниму это. Ни за что не разденусь перед ним! Не позволю себя обесчестить.
И несмотря на то, как мне страшно, с губ срывается дрожащее:
— Нет.
Демон в мгновение ока оказывается близко, не успеваю даже шевельнуться, а его пальцы уже вплетаются мне в волосы и оттягивают голову назад.
— Что ты сказала? — его лицо разрезает голодная, звериная улыбка.
Хватаю руками его запястье, губами — воздух, и отчаянно, громко повторяю:
— Нет!
И пусть попробует заставить!
Но неожиданно из глубин его горла поднимается смех — вибрирующий, глубокий... довольный. Рука в волосах ослабевает, а сам он опускается рядом и совсем нежно проводит по моей щеке.
Замерев от неожиданного касания, я понимаю, что продолжаю держать его горячую руку, и разжимаю хватку. Но пальцы пронзает боль, и мне приходится прятать вскрик за сжатыми губами. Бинты настолько пропитались кровью, что на постель падает несколько алых капель.
Демон щурит глаза от сытой улыбки и, не разрывая зрительного контакта, мягко берёт меня за руку над бинтом. Поднимает её так, что она оказывается между нами.
— Видишь? Отказывать так просто. Ты ещё научишься.
Когтем большого пальца он легко рвёт повязку, насквозь смоченную кровью. Словно это был не толстый бинт, а масло. Разрезанный, он падает на белую постель, и краем сознания я понимаю, что останется большое пятно... но не могу оторвать взгляд от его когтей.
Он ждёт, пока я взгляну в его глаза, а дождавшись, произносит шёлково:
— Как хорошая ученица, ты достойна награды.
И не отрывая взгляда от моего лица, он приникает к кровавой рваной ране губами. Дыхание прерывается. Что он делает?! От внезапного касания горячего языка я крупно вздрагиваю и отчаянно пытаюсь отнять руку, но он держит крепко — так, что не двинуться, так, что могут остаться синяки.
Из-за плотно сомкнутых зубов вырывается жалкий испуганный скулёж, я отворачиваюсь и жмурюсь до цветных кругов перед глазами. Но в сознании отпечатывается картина, как демон — слишком порочно, слишком откровенно и как будто с наслаждением — вылизывает мою рану.
Пальцы так сильно дрожат, что эта дрожь доходит до плеча. Обжигающие, влажные полосы, что оставляет демонический язык, горят огнём, но не приносят боли — только мучительный стыд.
Натянутые нервы ловят другое движение — то, как рвутся бинты на второй руке, а вокруг запястья смыкаются твёрдые пальцы. Не успеваю даже попытаться вырвать руку из хватки, как демон поднимает её к своему лицу, и новое касание мокрого горячего языка заставляет что-то в животе свернуться в нервный клубок.
От прошившей тело слабости мне кажется, будто вот-вот стошнит. Кровь быстрее струится по жилам и собирается там, внизу, где заканчивается живот и начинаются ноги. Шумит в ушах, и жар опаляет каждую частичку тела. Горят уши, щёки и даже шея, пока то острые, то мягкие и широкие движения языка покрывают израненную кожу.
С закрытыми глазами только страшнее. Задыхаясь, я открываю глаза и случайно ловлю взгляд пронзительно-голубых, светящихся глаз.
И вдруг воспоминания, захороненные под пластом лет, обрушиваются на меня. Мелькают картины и лица, звучат голоса. Холодный ужас прошивает насквозь. Это так больно — когда вскрываются застарелые раны, что-то настолько невыносимое, что пришлось это забыть. Страх пропитывает воздух, которым я дышу, и дыхание становится поверхностным и быстрым, короткие вдох-выдох, вдох-выдох, голова невероятно лёгкая, а комната кружится перед глазами.
В какой-то момент прошлое затягивает меня в чёрную воронку, я слышу собственный вздох как будто издалека, а потом тьма погребает меня — в ледяной и тревожной пустоте.