И этот вопрос добивает меня. И вся душа кричит — есть за что.
— Так за что же?
Сознание затапливает чувство вины и горе, которое в полной мере догоняет меня здесь, перед смертью. Мелькают картины: как я прячусь в своей комнатке, пытаясь не слышать крики жертв, как я закрываю уши и глаза, пробегая мимо залов с алтарём, как я опускаю голову, стараясь не смотреть на очередного человека, которого тащили на смерть.
А они плачут, как я сейчас. Умоляют о помощи, как я умоляла бы.
И их надежды разбиваются вдребезги, больно впиваясь осколками в сердце, когда они понимают, что ни я, ни кто-либо другой им не поможет.
— Ах, какая поразительная жестокость, — вздыхает демон, а затем смеётся, и его холодное дыхание касается моего затылка и шеи, и хочется оказаться как можно дальше. — Но как пожелаешь... Я принимаю твой грех.
И на секунду я испытываю облегчение, но от следующих слов оно испаряется:
— Давно хотел попробовать такую, как ты.
Кровь стынет в жилах, и даже волосы на затылке встают дыбом.
Откуда-то доносится шорох, и демон произносит в сторону:
— Почему ты ещё не сдох?
Эхом по залу звучит тошнотворный хруст, чавканье и страшный, влажный хрип, и я прокусываю губу, чтобы не закричать от ужаса.
Вновь холодные, как у мертвеца, руки прикасаются к моей спине. Инстинктивно пытаюсь уйти от касания, зубы стучат то ли от мерзлоты демона, то ли от напряжения и страха. Я зажмуриваю глаза, когда он поднимает меня на руки.
— Расслабь ноги, — звучит над ухом. — Мне неудобно тебя нести.
Я пытаюсь повиноваться и разогнуть колени, но все мышцы совсем затекли и задеревенели. От этого паника затуманивает разум. Он сделает мне больно, если я не смогу исполнить приказ?
Но он только вздыхает, снова обдавая меня зимним холодом, и берёт... удобнее.
Я не понимаю, почему он не убил меня сразу. Не знаю, куда несёт.
Но по какой-то причине — от навалившейся усталости, или от потери крови, или от размеренных шагов и неожиданно бережных объятий, — меня медленно обволакивает сон.
Игра в темноте. 1
Вокруг разожжены огни и благовония. Тихие синхронные молитвы служителей вгоняют в транс, прохладный камень алтаря успокаивает, обещает вечный сон, похожий на мягкую обволакивающую тьму в мамином животе.
Надрезы на запястьях почти не болят. Короткие белые волосы непривычно щекочут шею и уши.
Южный храм погружён в вечернюю розовую дымку, навевающую дремоту, и становится даже уютно, как будто я дома и действительно просто засыпаю в своей постели.
Слышу тихие шаги служителя. Губы трогает улыбка, я доверчиво смеживаю веки — высший служитель храма нам как отец. Принять смерть под его молитвой совсем не страшно, а его тихий голос, читающий последнюю меморию, напоминает бормотание старшей сестры, когда она рассказывала сказки перед сном.
Тёплая сухая ладонь ласково гладит меня по волосам.
А потом вдруг хватает, едва не вырывая их из кожи.
Я вскрикиваю и распахиваю глаза. Мрак поглощает сияние мрамора, холод заползает под одежду, и никого нет вокруг, кроме...
Кроме чужого, старшего служителя из Центрального храма, стоящего надо мной с ожесточённым лицом.
Запястья горят огнём, а вознесённый клинок мгновенно пронзает грудь, но почему-то я не умираю, при этом чувствуя боль в каждой клеточке тела. С жутким чавканьем лезвие выходит из моей груди и снова вонзается, а я не могу даже кричать. Безумно больно, даже смерть на костре кажется милосерднее. В голове лишь звон и ужас.
— Умри наконец, — выплёвывает старший служитель, снова и снова протыкая моё сердце клинком. И смерть действительно никогда не была так желанна, как сейчас. — Что же ты не умираешь, грязная шлюха!
Старик последний раз врезает клинок мне в грудь и наконец останавливает сердце.
С сорванным вскриком я просыпаюсь. Слёзы застилают взгляд, но я резко сажусь и пытаюсь разглядеть обстановку. Вокруг багровый, подсвеченный красным полумрак. Загнанное дыхание и заполошно бьющееся сердце совсем не успокаиваются от того, что я обнаруживаю себя в чужой постели.
Неосознанно отползаю куда-то назад, пока не упираюсь в жёсткое изголовье кровати. Становится некуда отступать, и я просто сжимаюсь в комок.
Явь и сон совсем перемешались. Что было правдой — меня действительно принесли в жертву в Центральном храме? Или правдой были те грязные слова служителя и бесконечные удары ножом?
Или всё это было одним большим ночным кошмаром?..