2
В мыслях мелькают страшные образы расправы надо мной, лишь это заставляет поднять веки. Сердце отбивает слабый быстрый ритм, пока я готовлюсь увидеть самое ужасное создание на свете — или собственные самые глубокие страхи, воплощённые в нём.
Но я совсем не готова увидеть лицо человека. И если бы не светящиеся синим огнём зрачки, я бы и не поняла, что передо мной демон.
У него мужественная, чётко очерченная линия челюсти. Тёмные волосы, убранные назад, открывают высокий смуглый лоб. Нос словно вылеплен искусным скульптором, а потом твёрдой рукой вырезан из камня. Несколько прядей небрежно выбиваются из причёски, а неожиданно светлые голубые глаза обрамлены чёрными, длинными ресницами.
Глаза против воли раскрываются шире, пока я удивлённо рассматриваю его. А он усмехается, отпускает моё лицо, и я вижу, что его пальцы заканчиваются длинными острыми когтями. Однако он не задел ими мою кожу.
Неужели нам всегда... врали о них?
— Теперь не можешь отвести взгляда? Какая непостоянная послушница, — он улыбается, обнажая острые и длинные клыки. Мой взгляд тут же падает, утыкаясь куда-то ему в шею. Против воли щёки начинают гореть.
И правда, зачем я рассматриваю его? Стоит поостеречься. Наверное, даже если у него лицо человека, человеческие чувства ему незнакомы. Он может сделать что угодно, а я даже не пойму причин. Ведь для него нет привычных мне правил, морали и клятв перед Небом.
Может, за лишний взгляд он исполнит свою угрозу насчёт глаз, даже если сам перед этим заставил смотреть.
В ответ на эти мысли кровь отливает от лица.
Демон прерывает молчание, вздыхая:
— Какая скука. Неужели так и будешь молча лежать, ничего не спрашивая?
Я же чувствую, что если он меня снова не заставит, то и не смогу ничего сказать.
Отпуская моё плечо, демон валится рядом на постель. Закидывает руки за голову, устраивает ноги в ботинках прямо на белом одеяле. Я наоборот поспешно сажусь — лежать подле него страшно и как-то неправильно.
С такого ракурса разница в росте бросается в глаза — как будто лилипут оказался рядом с великаном. Если бы хотел, он бы одной рукой переломил меня надвое.
— Тебе даже не интересно, зачем я привёл тебя в свою комнату?
«В свою... комнату?» — эхом отбивается мысль. Я совсем теряюсь, поднимаю взгляд и осматриваюсь. Здесь стало как-то светлее с появлением демона, и теперь можно увидеть кресла, столик между ними, полки с чашками, банками и склянками. По обе стороны от кровати стоят тумбы, дальше — шкаф...
Это действительно личная комната. Спальня. Осознание этого вызывает лавину жгучего стыда, я опускаю голову так быстро, что ударяюсь лбом о согнутые колени. Стараюсь не смотреть, стать меньше, занять как можно меньше места.
Нам запрещено было заходить в чужие комнаты, а уж тем более делить их с кем-то. Даже в спальни близких сестёр неловко было заглядывать. Но личная комната мужчины... это совершенно другой уровень запрета. Такой позор ничем никогда не смыть! Даже в самом страшном сне я не могла представить, что окажусь в подобной ситуации.
Демон издаёт короткий, грудной смех.
— Ну же, спроси, почему ты здесь. Тебе же хочется узнать, разве я не прав?
Я не могу ослушаться прямого приказа. И... он прав. Несмотря на обжигающий стыд, мне нужно знать. Вдруг это поможет мне спастись?
Язык совершенно неповоротливый, но вопрос всё же срывается с губ:
— Почему?..
Краем глаза вижу, как демон садится, его одежда шуршит, что-то в ней позвякивает. Он протягивает руку, его пальцы неожиданно оказываются у меня в волосах, и я чуть не подпрыгиваю на постели, ощущая лёгкое касание острых когтей.
— Потому что мне интересно, — его голос опускается до рокочущего гула, отзывающегося в самых жилах. Он проводит когтем по моей щеке, и я боюсь шелохнуться. — Как быстро я смогу сделать тебя такой же, как мы?
От этих слов волосы на загривке встают дыбом.
У них в груди пустота, алчная и вечно голодная, требующая жертв. Им не важно, кого именно убить и сожрать: младенца, его мать, отца, или всю семью разом, — они жаждут крови и смерти. После них остаются разбитые судьбы, боль и хаос, из которого они и составлены. Если я стану такой и буду творить подобное... наверное, лучше будет просто умереть.
Рядом раздаётся голос, и в нём слышится недовольство:
— И вовсе я не столь кровожаден. Я не сожрал ни единой души, которая не была бы безнадёжной. Я поедал тех, кто уже был проклят до конца веков своими же поступками. Им ничего бы уже не помогло.
И его слова что-то во мне пробуждают. Несогласие возникает в недрах души, поднимается по горлу, такое строгое и категоричное, что брови сами собой хмурятся, губы сами собой раскрываются, и я говорю: