Лопались липкие почки в саду, взгляды Тхашш и Хссаш заволокло туманом, который можно было развеять только старым, как мир, способом, все чаще по ночам мэнор не спал, впитывая каждым камешком их стоны и обещания, буквально переполняющую хозяев любовь, превращаясь практически во второй Иссинавалль.
Делинталиор теперь улыбался, прислушиваясь к тихому звону дрожащих стекол и страстной вибрации стен, к тихим вздохам, пробивающимся даже сквозь плотную сеть защитных чар. Демон наслаждался любовью своих принцев, и рвущуюся из него магию было не удержать никаким заклятьям.
Снова встали перед внутренним взором эльфа широкие плечи, тугая коса, змеей спадающая до самой талии, крупные ладони, в которых легко помещались обе его узкие ступни, жаркий, голодный взгляд желтых глаз, в которых отражался огонь пылающего костра, белоснежные клыки, чуть выступающие из-под тонких губ, горячий живот, весь исчерченный шрамами, жадные, но осторожные ласки чуть шершавого языка…
Четыре года постоянной жажды. Четыре года тянущей, невозможной тоски друг по другу, которую не в силах были заглушить ни те несколько сорванных украдкой поцелуев, отдававшихся болью в солнечном сплетении, ни десяток робких прикосновений к зеленоватой плотной коже, ни бесконечные мечты, оборачивающиеся наутро стыдными стонами и мокрым бельем.
Каждая ласка, каждое прикосновение с хотя бы легким намеком на интимность, причиняли боль. Отец знал, о чем говорил, когда шипел сквозь зубы: «Ты еще приползешь ко мне, орочья шлюха. Пусть каждое мгновение твоей развязности обернется болью. Я заставлю тебя лизать мне сапоги, умоляя взять обратно, позор рода, развратная маленькая дрянь».
Какое счастье, что Дро не знает эльфийского! Орк не стал спрашивать, что изволит шипеть господин звездочет Его Величества, а подхватил на руки рыдающего возлюбленного и повернулся к плюющемуся ядом родителю широкой спиной, не опасаясь ни стрел, ни проклятий. Уж Делли-то он защитить сумеет. Потом долго гладил поникшие, вздрагивающие плечи, сцеловывал горькие, отчаянные слезы и просил прощения. За то, что посмел поднять глаза на него, за то, что вообще родился.
Глупый. Разве кому-то было бы лучше, если бы в огромном Упорядоченном было меньше на одну любовь? Разве стал бы кто-то от этого счастливее? Каждый украденный у проклятия поцелуй, каждый страстный стон своего орка Делли хранил в памяти, как самое счастливое, самое светлое воспоминание. И какое кому дело, что после того, как обезумевший от страсти Дро склонился к нему, вылизывая подрагивающий живот, и страстно выдохнул «Делли!», заливая его грудь своим густым семенем, он неделю провалялся в страшной лихорадке, а там, где кожи коснулось выплеснувшееся наслаждение, еще полгода кровоточили страшные язвы?
Он помнил и бесконечную вину в желтых глазах, боязнь лишний раз обнять, приласкать. Помнил плотные слои ткани, в которые Дро заворачивал его, не смея даже глядеть на свое сокровище. Надеялись ли они когда-нибудь разделить ложе, насладиться друг другом, дать выход тому выматывающему, мучительному томлению, которым было пронизано каждое невольное прикосновение? Наверное, да, если так и не сделали шаг со скалы, держась за руки, не шагнули за край, а решили жить.
И вот теперь… Теперь Его Темное Величество, который вовсе, может, и не величество, но явно более сильный и родовитый маг, чем его отец, смешал с ним свою кровь, отгоняя страшный недуг.
Только бы вернулся Дро! Не потерялся в снежной пустыне чужого мира, нашел путь назад, к нему. И тогда… При мысли о том, что будет «тогда» и «если», у Делинталиора сладко подводило живот, кровь бросалась в лицо, не минуя и других, менее приличных, мест. Пусть только он вернется, пусть поймет, что… пусть услышит.
***
Весна выдалась удивительно жаркой. Уже в апреле глубокий снег сошел, растопленный по-летнему горячими лучами, и замковый сад снова ожил, переждав зиму. В мае зацвели деревья и страстно запели соловьи. Их трели отзывались в сердце ноющей тоской, будили воспоминания, будоражили и так неспокойную кровь.
Делинталиор стоял у окна, наблюдая, как раскачиваются на легком ветру тяжелые ветви яблонь, как кружат вокруг них пчелы, и острый слух его улавливал болтовню обеих леди, занятых вышиванием, шорох газеты, которую как раз читал господин, тихое позвякивание колбочек в кармане у Северуса, скрип пера Люциуса, проверяющего счета. Это было то самое тихое послеобеденное время, когда дети спали, а взрослые собирались вместе, чтобы просто заниматься каждый своим делом, краем глаза наблюдая за остальными.
Вдруг за спиной у эльфа стало очень тихо, будто мир закончился, рассыпался в прах, а потом вдруг ожег всей скопившейся в нем чувственностью. Всем своим существом Деинталиор почувствовал ЕГО, но боялся обернуться, чтобы убедиться, что это лишь иллюзия.
Время остановилось. Оно повисло в серебряной паутине и звенело, раскачиваясь, на одной чистой и высокой ноте, сердце замерло… и вдруг понеслось вскачь, заставляя медленно обернуться, чтобы убедиться, что это действительно происходит. Сейчас. На самом деле.
Посреди враз опустевшей гостиной стоял его орк. Нелепый, огромный тулуп смешно топорщился на нем, как на медведе – шерсть во время весенней линьки. С огромных сапожищ текло на шелковый ковер, а из еще более, чем раньше, загрубевших ладоней выскользнула лямка какого-то подозрительного баула, упавшего на тот же многострадальный шедевр ткацкого искусства.
- Делли, - прохрипел чуть простуженный (или сорванный?) голос. - Мой свет.